Глава 12. Вероника

На следующий день в магазине меня поджидала засада.

Тетя Клава, Матвевна и еще две бабушки, чьи имена я вечно путала, стояли у прилавка плотным строем, будто охраняли не кассу с просроченными шоколадками, а военный объект особой важности.

Едва я переступила порог, четыре пары глаз одновременно впились в меня с азартом, которому позавидовал бы любой следователь.

– Вероничка, ну расскажи! – тетя Клава подалась вперед так стремительно, что чуть не смахнула с полки банку с горошком. – Правда, что Боренька у тебя ночевал? Антонина видела, как вы под дождем бежали, все насквозь мокрые!

– Видела, значит, – я невозмутимо пошла дальше, старательно не давая голосу дрогнуть. – Значит, и знаете. Зачем тогда спрашивать?

– Да мы же из заботы! – тут же встряла Матвевна, прижимая руки к груди с видом оскорбленной невинности. – Красивая пара, все говорят! Только ты уж скажи честно: поженитесь или как?

– Как, – отрезала, направляясь к полке с крупами, демонстрируя полное отсутствие интереса к теме. – Гречку буду покупать. Одна. Без мужа.

– Ну и характер у тебя, Вероничка, – покачала головой одна из безымянных бабулек. – В кого ты такая колючая, ума не приложу.

В себя саму, теть, больше не в кого. Наследство, можно сказать, кровное.

– Может, оно и к лучшему, что колючая, – философски заметила тетя Клава. – Меньше дураков вокруг вьется.

С этим утверждением я мысленно даже согласилась, быстро взяла нужное, расплатилась и вышла из магазина, спиной чувствуя четыре разочарованных, но отнюдь не сдавшихся взгляда.

Не сомневалась, что не позже чем через час эти сведения обрастут подробностями, каких я и сама не знала, и разойдутся по деревне со скоростью лесного пожара в засушливое лето.

Пусть болтают. Не отчитываться же мне перед каждым, кто в моей постели ночует.

Мысль эта, впрочем, тут же вильнула куда-то в сторону, стоило только вспомнить в подробностях, кто именно вчера ночевал в моей постели. И по дороге домой я поймала себя на совершенно неуместной, предательской улыбке, которую так и не сумела согнать с лица до самой калитки.

Утро вспоминалось само, без спроса, во всех подробностях.

Я проснулась первой и несколько минут просто лежала, разглядывая Бориса в рассветных сумерках: темные ресницы, отбрасывающие легкую тень на скулу, щетина, за ночь снова успевшая пробиться, тяжелая рука, бесцеремонно устроившаяся у меня на талии, будто заявляя права собственности даже во сне.

Воспаленный когда-то шрам на боку теперь уже почти зажил, а вчера ночью я успела к нему прикоснуться губами, осторожно, будто извиняясь за все свои прошлые крики про безответственность.

Сердце сжалось так сладко и так страшно одновременно, что я даже испугалась собственных ощущений.

Он мне нравится. По-настоящему. И это самая опасная новость за последние три года.

Три года я строила забор повыше того, что стоял у меня на границе участка, забор вокруг собственного сердца, и вот теперь этот забор, кажется, кто-то бесцеремонно повалил, даже гвоздей вбивать не пришлось.

Борис открыл глаза, увидел, что я разглядываю его в упор, и медленно, лениво улыбнулся, от этой его улыбки у меня внутри что-то каждый раз предательски таяло.

Потом притянул меня к себе и поцеловал, сначала неспешно, а потом все настойчивее, и руки его уже шарили под простыней с уверенностью человека, отлично помнящего дорогу.

Дальше время потекло медленно, вязко, сладко, без единого слова, только дыхание, только шепот, только жар, разливающийся волнами от каждого прикосновения.

Я уже была совсем близко к оргазму, уткнувшись лицом ему в шею, тихо постанывая, когда с улицы без малейшего уважения к моменту раздался знакомый громовой голос:

– Вероничка! Ты дома? Я тебе пирожков принесла, свеженьких! На завтрак, а то вы, наверное, очень проголодались.

Мы оба замерли, как парализованные.

– Не сейчас, баба Тоня, – беззвучно, одними губами взмолился Борис, уткнувшись лбом мне в плечо и содрогаясь от беззвучного, обреченного смеха.

Я тоже смеялась, зажимая рот ладонью, и в этой абсурдной, невозможной ситуации все внутри почему-то только сильнее взорвалось. Я кончала и хохотала одновременно, вцепившись зубами ему в плечо, чтобы не выдать нас окончательно на всю улицу, Борис последовала мной.

– Ладно, потом зайду! – крикнула баба Тоня и ушла.

И вот сейчас, проходя мимо ее участка с сумкой из магазина, я нарочно не смотрела в сторону двора, хотя точно знала: он там, скорее всего, снова чинит что-нибудь по бабушкиной просьбе, потому что баба Тоня, судя по всему, вошла во вкус и находила поводы для ремонта с завидной регулярностью.

От одной мысли, что он совсем рядом, внутри снова разлилось предательское тепло, и я ускорила шаг, будто могла таким образом убежать от собственных ощущений.

Дома я выгружала покупки на кухонный стол, когда сильные руки внезапно обхватили меня сзади, а горячее дыхание коснулось шеи.

Я взвизгнула от неожиданности так, что чуть не смахнула на пол пачку сахара, резко развернулась, готовая как минимум к обороне. Но Борис уже целовал меня жадно, глубоко, прижимая спиной к столу, и всякое возмущение мгновенно испарилось без следа.

– Ты как сюда вошел, я даже не слышала! – выдохнула между поцелуями.

– Военная подготовка, – усмехнулся он, не отрываясь. – Скрытное передвижение, тихий шаг. Я думал о тебе весь день.

Скрытное передвижение он освоил, а вот скрытность чувств, товарищ военный, у тебя откровенно хромает.

Обхватила его за шею и ответила так же жадно, забыв напрочь и про гречку, и про сахар, и про соседских сплетниц с их допросами.

Пакеты с крупой так и остались на столе забытые, а следом за ними на пол полетела и моя последняя капля сопротивления.