Глава 13. Борис

Уколы закончились еще неделю назад, местный фельдшер, осматривая шов в последний раз, удовлетворенно хмыкнул и сказал, что заживает как на собаке, только предупредил насчет физических нагрузок.

Формальный повод исчез, а вот привычка ходить к Веронике каждый день осталась при мне крепче любого медицинского предписания.

Официально я хожу помогать по хозяйству. Неофициально хозяйство давно стало предлогом настолько прозрачным, что даже Борька, кажется, перестал делать вид, будто верит в мою полезность.

Дни потекли по новому, незнакомому мне прежде спокойному руслу, теплому, до нелепости бытовому. Я перекапывал Веронике грядки, она кормила меня обедом, вечером мы сидели на крыльце, болтая ни о чем, а потом почти неизбежно оказывались в одной постели, то жадно, то неспешно, изучая друг друга заново каждый раз, будто вчерашнего знания было категорически недостаточно.

Не думал, что способен настолько привыкнуть к чужому дому за такой короткий срок. Даже собственная казарма за годы службы не стала мне так знакома, как эта скрипучая веранда.

Вероника оттаивала медленно, но верно, и я замечал это по мелочам. По тому, как она перестала контролировать каждое свое слово рядом со мной, как смеялась в полный голос, запрокинув голову. Как однажды среди ночи, засыпая, машинально прижалась ко мне спиной, будто делала так уже сотню раз, а не впервые.

Идиллию нарушил звонок, поступивший ранним утром, которого я так не хотел, когда я как раз собирался идти к Веронике под очередным благовидным предлогом, на этот раз связанным с ремонтом крыльца, которое, признаться честно, чинить было не нужно.

– Ушаков, – коротко ответил я, узнав знакомый код города на экране.

– Борис Михайлович, по делу Казанцева назначили дополнительный допрос, – сообщил голос, звучавший с той же вежливой неумолимостью, что и в прошлый раз. – Ваши показания нужны лично, письменных объяснений недостаточно. Два дня, максимум три.

Только этого не хватало.

– Когда? – спросил, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.

– Сегодня выезжайте. За вами уже отправили машину.

Спорить смысла не было, дело касалось не только моего личного нежелания ворошить прошлое, но и людей, которым, в отличие от меня, повезло куда меньше. Я собрался быстро, привычно, по-военному, а вот объяснить Веронике, куда и зачем уезжаю, получилось из рук вон плохо.

– Служебные дела, – только сказал, стоя у ее калитки с рюкзаком через плечо, глядя, как в ее зеленых глазах мелькает сначала удивление, а следом что-то настороженное, слишком хорошо мне знакомое по собственному отражению в зеркале. – Пара дней, не больше. Я вернусь.

– Служебные дела, – эхом повторила она, скрестив руки на груди, и я видел, что ответ этот устроил ее ровно настолько, насколько устроил бы меня самого на ее месте, то есть никак. – Конечно. Езжай, раз надо.

Надо было объяснить подробнее. Надо было хоть что-то рассказать, а не отделываться казенной формулировкой, как на инструктаже перед личным составом.

Объяснить я не успел – а если совсем честно, не рискнул, потому что за этой темой тянулось слишком много такого, к чему я сам еще не был готов вернуться даже мысленно, не то что вслух, да еще и накануне отъезда.

За мной прислали не абстрактную служебную машину, а конкретного человека – Екатерину, с которой пару лет назад у нас случился короткий, ничего не значащий роман, тихо угасший сам собой, без взаимных претензий.

Она вышла из машины в форме, подогнанной идеально, рубашка облегала грудь, юбка – бедра. Находясь в центре мужского внимания долгое время, она была уверена в себе на сто процентов.

– Ушаков, – она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и улыбнулась одними губами. – А ты возмужал. Загорел. Деревенский воздух явно пошел на пользу.

– Здравствуй, Кать, – ответил я сухо, забрасывая рюкзак на заднее сиденье и стараясь не оборачиваться на калитку, за которой, как я точно знал, стояла Вероника, наблюдая за нашим отъездом.

Ехали мы почти два часа, и все это время Екатерина, не особо стесняясь, вела разговор в направлении, недвусмысленно намекающем на желание вернуться к теме, давно и, как мне казалось, окончательно закрытой.

– А ты изменился, – заметила она где-то на середине пути, бросив на меня быстрый взгляд поверх солнцезащитных очков. – Стал даже мужественнее, что ли. Раньше в тебе была какая-то холодность, а теперь появилось что-то... живое.

Живое во мне появилось не от твоего общества, Катя, если тебе это интересно.

– Служба такая, – уклончиво отозвался я, глядя в окно на мелькающие поля, вместо того чтобы поддерживать разговор, к которому не испытывал ни малейшего интереса.

– Ты всегда был неразговорчивым, – она усмехнулась, ничуть не смутившись моей холодностью, и положила руку на подлокотник между нами, слишком близко к моей, чтобы это можно было списать на случайность. – Помнишь, как мы...

– Катя, – оборвал я ее ровным, но твердым тоном, каким привык пресекать пререкания среди личного состава, – это в прошлом. Причем давно.

Она пожала плечами с нарочитым безразличием, убрала руку и до конца поездки хранила молчание, изредка бросая в мою сторону короткие, изучающие взгляды, от которых мне становилось неуютно куда сильнее, чем от любого допроса, ожидавшего меня в городе.

Странно. Раньше подобное внимание льстило бы, наверное. А сейчас единственное, о чем я могу думать, это зеленые глаза, рыжая коса и то, как она стояла у калитки, глядя мне вслед с выражением, которое я слишком поздно понял, а должен был сразу расшифровать правильно.

Город встретил меня привычной суетой, серыми стенами следственного комитета и запахом казенных коридоров, от которого я, оказывается, успел за недели деревенской жизни порядком отвыкнуть.

Два дня, максимум три. Вернусь, все объясню. Обязательно объясню.

Твердо решил я, поднимаясь по ступеням, хотя где-то на задворках сознания уже шевелилось неприятное предчувствие, что объяснять придется куда больше, чем простую служебную командировку, и куда сложнее, чем мне бы того хотелось.