Глава 14. Вероника

Машина укатила, подняв за собой облако пыли, а я так и осталась стоять у калитки, глядя ей вслед с идиотским пакетом свежих пирожков, которые несла ему на дорожку и не успела отдать.

Идиотка.

Служебные дела. Ну конечно. И за служебными делами обязательно приезжает лично женщина в идеально подогнанной форме по фигуре, с грудью третьего размера и соблазнительной походкой, а не какой-нибудь усатый прапорщик на казенном уазике.

Целый день я злилась на себя, что вообще позволила размякнуть настолько, чтобы стоять и провожать взглядом, словно девчонка, впервые влюбившаяся. Злилась на Бориса, что он не потрудился объяснить хоть что-то вразумительно.

Злилась на эту женщину, хотя, если честно, злиться на нее у меня не было ни малейших оснований, кроме одного простого факта, что она сейчас сидела рядом с ним в машине, а я осталась стоять с пирожками у забора.

Зачем расстроилась-то, Самойлова? Он же не обещал ничего. Пару недель знакомы, подумаешь.

Врала себе так убедительно, что даже сама на секунду почти поверила, а потом вспоминала его руку на моей талии по утрам и тут же понимала, насколько глубоко вру.

Деревня, разумеется, не осталась в стороне от происходящего. Уже к вечеру, развешивая белье, я услышала за забором знакомое воркование тети Клавы, которая явно нашла себе на сегодня главную тему дня.

– А ты видела, кто за Боренькой приезжал? – доносилось со стороны соседского огорода. – Городская, в форме, красавица, каких поискать!

– Видела, видела, – с готовностью подхватывала Матвевна. – Небось, старая пассия. У военных это бывает, у них там свои, форменные романы, знаешь ли.

– А Вероничка-то как же?

– А что Вероничка? Хорошо погостила, теперь пусть привыкает, что деревенская девка городскому офицеру не пара. Помнишь, как с Гришей было? Тоже сперва крутил, а потом городская приехала и забрала его себе.

Ну спасибо, теть Клав. Очень своевременное сравнение.

Я со всей силы швырнула мокрую наволочку на веревку, будто это могло заглушить долетавшие обрывки разговора. Но получилось скорее наоборот, прищепка соскочила, наволочка спикировала прямо на землю, и мне пришлось начинать стирку заново, что настроения, разумеется, ничуть не улучшило.

Вот и делай после этого добрые дела соседям.

Через пару часов, когда я уже почти успокоилась, убедив себя, что вся эта суета не стоит ни единого выеденного яйца, пришло короткое сообщение, от которого спокойствие мое рассыпалось заново, будто карточный домик под сквозняком.

«Все нормально. Вернусь через два дня».

Перечитала раз, наверное, десять, выискивая в словах что-то большее, чем сухой отчет о положении дел, но так и не нашла ничего, кроме голой констатации факта.

И что мне с этим делать?

Отвечать не стала. Пусть тоже немного погадает, что у меня на уме, раз сам предпочитает отделываться казенными формулировками вместо нормального человеческого объяснения.

Ночью сон не шел, как назло. Я лежала, глядя в потолок, и в голову лезли исключительно неприятные картины: та женщина в идеально сидящей форме, ее уверенная, отточенная годами улыбка, то, как непринужденно, наверное, она умела вести разговор в машине, не спотыкаясь на каждом слове, как я сама спотыкалась в первый вечер у реки.

А ведь у них, наверное, было общее прошлое. Форма, служба, казармы, все то, чего я никогда не пойму и не разделю. А я тут со своим огородом и бычком.

Мысль эта неприятно царапнула что-то глубоко внутри, и я, разозлившись на саму себя за подобную слабость, села в кровати, обхватив колени руками.

Так, Самойлова. Соберись. Ты взрослая женщина, а не институтка, которая рыдает над телефоном.

Собраться получалось плохо. Потому что, если совсем честно, если признаться самой себе без всяких экивоков, я уже влюбилась.

Крепко, глупо, безоглядно, впервые за долгие три года позволив себе снова открыться настолько, чтобы вот так лежать и изводить себя мыслями о другой женщине рядом с ним.

И самое обидное, что я сама себе это позволила. Сама, добровольно, без принуждения впустила его в дом, в постель, в сердце. А теперь сижу тут и ревную, как последняя дура.

Ревность эта, впрочем, довольно быстро начала перетекать в нечто более привычное мне по духу – не слезливую тоску, а вполне конкретную, деятельную злость.

Если узнаю, что там между ними хоть что-то было, хоть один лишний взгляд не по делу, я не ручаюсь за себя. Скалку доставать не буду, конечно, урок с Захаром я усвоила крепко, но и молчать точно не собираюсь.

С Захаром я терпела до последнего, стиснув зубы, убеждая себя, что сама виновата, что надо было раньше заметить, раньше остановить.

С Григорием, хоть там и близко не было того ужаса, я тоже в свое время проглотила унижение молча, наблюдая, как он предпочитает мне городскую, и утешалась только видом собственной гордости, спрятанной под маской равнодушия.

Хватит. Больше не позволю с собой так обращаться, ни молчаливо терпеть, ни делать вид, что все в порядке, когда внутри все горит от несправедливости.

Я легла обратно, уставившись в темный потолок, и твердо решила: если Борис вернется и хоть словом обмолвится о чем-то, что заставит меня усомниться в его порядочности, разговор будет коротким и предельно честным, без всяких экивоков насчет служебных дел.

А до тех пор буду ждать. Злиться, ревновать, не спать по ночам – но ждать. Потому что, к моему собственному глубочайшему раздражению, оказалось, что я уже не могу иначе.

За окном тихо замычал Борька, будто и он, лишившись привычной компании второго Бориса, маялся этой ночью бессонницей не меньше моего.