Глава 15. Борис

Кабинет следователя оказался именно таким, каким я его себе представлял все эти недели, пока откладывал разговор под любым мыслимым предлогом: серые стены, гудящая лампа дневного света, папка с делом толщиной с хороший кирпич.

– Борис Михайлович, – следователь, немолодой, усталый мужчина с внимательными глазами, разложил передо мной несколько фотографий. – Расскажите еще раз своими словами, что произошло на выезде третьего числа. С самого начала.

С самого начала. Как будто я сам не пытался разложить это по полочкам каждую ночь последние полгода.

Дело Казанцева тянулось долго и путано. История о том, как командование части, которой я на тот момент подчинялся, приняло решение, стоившее жизни одному человеку и тяжелого ранения мне самому.

Формально виновным считался полковник Казанцев, отдавший приказ, который я счел ошибочным еще тогда, на месте, но выполнил, потому что устав есть устав, а сомнения командиру высказывают не под огнем.

Логинов погиб через сорок минут после того, как я дал ему команду прикрывать левый фланг вместо того, чтобы отходить вместе с остальными. Решение принимал не я, но передал его я, своим голосом, и с тех пор эта деталь прочно засела где-то между ребер, точно так же, как осколок, который врачи так до конца и не вытащили.

– Вы считали приказ полковника обоснованным? – спросил следователь, глядя на меня в упор.

– Я считал его рискованным, – ответил после паузы, тщательно подбирая слова. – Но не имел оснований его не выполнить.

– А сейчас? Сейчас, спустя полгода, ваше мнение изменилось?

Сейчас я думаю об этом каждую ночь, если хотите знать правду. И каждую ночь прихожу к разным выводам.

– Сейчас я думаю, что был не в том положении, чтобы судить, – сказал вслух, и следователь, судя по лицу, не поверил ни единому слову, но настаивать не стал, лишь сделал пометку в блокноте.

Допрос растянулся на добрых три часа, и к вечеру я вышел из здания следственного комитета выжатый настолько, будто сам пробежал те самые сорок минут под огнем, а не просто пересказывал их в сотый раз чужому равнодушному кабинету.

В гостиничный номер вернулся с единственным желанием упасть на кровать и как можно скорее заснуть, чтобы утром снова, если понадобится, отвечать на те же вопросы.

Желание это, впрочем, продержалось недолго, в дверь постучали, и на пороге уже без формы, в легком домашнем платье, слишком откровенном для простого дружеского визита, стояла Екатерина.

– Я решила проведать, как ты, – проскользнула мимо меня в комнату без приглашения, с уверенностью человека, привыкшего, что двери перед ней открываются сами собой. – Тяжелый был день, наверное.

– Бывало и хуже, – остался стоять у двери, не спеша приглашать ее садиться, но она, кажется, восприняла это скорее как кокетство, чем как намек.

– Борис, – она подошла ближе, взгляд стал мягче, откровеннее, – я много думала с тех пор, как забрала тебя из деревни. Мы могли бы попробовать снова. Ты изменился, стал только лучше, а я... я никого не встретила за это время, кто был бы хоть немного похож на тебя.

Вот только этого мне сегодня и не хватало для полного счастья.

Она шагнула еще ближе, положила ладонь мне на грудь, следом потянулась и поцеловала – настойчиво, требовательно, вложив в этот поцелуй весь свой немалый опыт убеждения. Я на секунду замер, скорее от неожиданности, чем от соблазна, а она, видимо, приняв паузу за согласие, начала расстегивать пуговицы на моей рубашке.

Никакого отклика. Ни малейшего. Даже там, где полагалось бы хоть чему-то откликнуться из чистой физиологии.

– Катя, – я мягко, но твердо перехватил ее запястья, отстраняя от себя. – Хватит.

– Борис...

– Я не свободен, – сказал прямо, глядя ей в глаза, чтобы не оставалось никакой двусмысленности. – И, если совсем честно, даже если бы был свободен, я бы не хотел. Не с тобой. Прости.

Она застыла, глаза мгновенно похолодели, а на щеках выступили красные пятна, выдававшие уязвленную гордость куда красноречивее любых слов.

– Деревенская, значит, – процедила она, отступая на шаг и одергивая платье с достоинством, которое давалось ей явно через силу. – Что ж, удачи. Надеюсь, ты понимаешь, что в глуши тебя ждет.

– Понимаю, – коротко ответил, и, судя по звуку, с которым захлопнулась за ней дверь, ответ мой ее нисколько не удовлетворил.

Оставшись один, я долго сидел на краю кровати, глядя на свои собственные руки, будто искал на них подтверждение тому, что вся эта сцена мне не привиделась.

Полгода назад я бы, наверное, даже не задумался, снова бы закрутил роман или воспользовался ситуацией. А сейчас единственное, о чем я мог думать все эти секунды, пока она меня целовала, это рыжая коса, зеленые глаза и то, как по-дурацки я объяснил ей свой отъезд.

Ночь тянулась медленно, сон не шел, за окном гудел город, от которого я, оказывается, успел отвыкнуть куда сильнее, чем предполагал.

Я лежал, прокручивая в голове весь сегодняшний день: допрос, старую вину, которая никуда не делась и вряд ли денется в ближайшее время, визит Екатерины, ее уязвленное самолюбие, – и все отчетливее понимал, что дальше так продолжаться не может.

Хватит прятаться. Хватит делить жизнь на то, о чем можно говорить, и то, что удобнее скрыть. Она заслуживает большего, чем «служебные дела» и смс в одно предложение.

Решение созрело окончательно ближе к рассвету, простое и твердое, как и все решения, которые я привык принимать после долгих, изматывающих раздумий.

Как только вернусь, расскажу все. Про Логинова, про вину, про звонки, про эту дурацкую Катю, которая хотела секса и новых отношений. Все, без купюр, как есть. Пусть решает сама, готова ли она к такому грузу рядом. Но врать и умалчивать я больше не буду.

С этой мыслью я наконец провалился в тяжелый, беспокойный сон, а за окном гостиницы медленно светлело небо, обещая новый день и разговор, которого я одновременно боялся и ждал больше всего на свете.