Глава 17. Борис

К крыльцу Вероники я подходил в тот вечер трижды, и трижды меня встречала одна и та же картина: закрытые ставни, темные окна и полное, демонстративное молчание в ответ на стук.

– Вероника, открой, пожалуйста, – говорил я в третий раз, стоя у забора с видом человека, окончательно потерявшего всякую военную выправку. – Это правда не то, что ты подумала.

Ответом послужило только возмущенное мычание Борьки из загона, будто и бычок счел нужным выразить свое личное отношение к ситуации, причем явно не в мою пользу.

Отлично. Даже скотина на ее стороне.

Пришлось отступить ни с чем и вернуться домой, где меня уже поджидала баба Тоня с выражением лица, с каким обычно встречают полководцев, проигравших сражение. С одновременной жалостью и легким укором.

– Что, не открыла? – спросила она, хотя ответ, кажется, был написан на моем лице крупными буквами и без дополнительных вопросов.

– Не открыла, – признал, тяжело опускаясь на табурет. – Даже разговаривать не стала.

– И правильно, – неожиданно поддержала ее баба Тоня, чем немало меня удивила. – Дай ей время, Боренька. Вероничка у нас отходчивая, только ей нужно время, чтобы прийти в себя. Сгоряча она мало ли что может натворить.

– Натворить? – насторожился я. – В смысле?

Баба Тоня замялась, явно взвешивая, стоит ли посвящать меня в подробности, которые, судя по ее глазам, уже пару минут не давали ей покоя.

– Ты, главное, не пугайся, – начала она издалека, присаживаясь напротив, словно собиралась рассказать долгую и поучительную историю. – Но у нашей Вероники, знаешь ли, характер... своеобразный. Она ведь была замужем. За Захаром.

И баба Тоня, понизив голос до заговорщицкого шепота, хотя в доме, кроме нас двоих, никого не было, поведала мне всю историю. Про то, как Захар начал пить, как распускал руки, и про тот самый вечер, когда терпение Вероники лопнуло вместе со скалкой в ее руке, отправив бывшего мужа сначала на пол, а следом и в областную больницу.

– Так что ты уж поаккуратнее, – заключила бабушка, назидательно подняв палец. – Мало ли, обозлится не на шутку, а под рукой у нее вечно что-нибудь тяжелое найдется. То ведро, то скалка, то вон банка трехлитровая, ты же сам с ней недавно ходил.

Значит, про банку тоже уже вся деревня в курсе. Замечательно.

– Баб Тонь, – я невольно улыбнулся, хотя ситуация меньше всего располагала к веселью, – ты меня сейчас пугаешь женщиной, у которой скалка – самое опасное оружие в арсенале? Я после контузии, ранений и трех командировок как-нибудь переживу один сердитый взгляд.

– Ну, гляди, – бабушка пожала плечами с видом человека, честно выполнившего свой долг. – Я предупредила, а там сам решай.

– Я не боюсь ее, баб Тонь, – сказал твердо, и в этот момент понял, что произношу вслух то, чего до сих пор избегал даже мысленно. – Я люблю ее. По-настоящему. Впервые за очень долгое время.

Баба Тоня всплеснула руками, глаза ее мгновенно заблестели, но, вопреки моим опасениям, она не бросилась немедленно обнимать меня или, того хуже, звонить всем соседкам с этой новостью, а вместо этого посмотрела на меня неожиданно серьезно, по-настоящему мудро.

– Так иди и скажи ей все это, – произнесла она просто. – Только не сейчас, не сгоряча. Утром иди. Утром люди мягче, отходчивее, да и злость ночная к утру обычно выветривается.

Мудрая у меня бабушка, что тут скажешь.

Ночь я провел без сна, репетируя слова заново, куда старательнее, чем перед первым свиданием, а с первыми лучами солнца, едва деревня начала просыпаться, был уже у забора Вероники. Перелез его, подошел к окну.

Ее спальня выходила прямо во двор, и ставни, к моему облегчению, оказались открыты, и само окно тоже. Видимо, ночная духота вынудила приоткрыть хотя бы форточку. Я подошел ближе, набрал в грудь побольше воздуха, будто перед прыжком с высоты, и заговорил негромко, но твердо, чтобы было слышно внутри.

– Вероника. Я знаю, ты не спишь, и знаю, что слышишь меня. Просто выслушай, а потом можешь хоть чем в меня кинуть, я не обижусь.

Ответом была тишина, но я упрямо продолжил, выкладывая все разом, без утайки, так, как не решался ни разу за последние две недели.

– Я ездил в город на допрос по делу, которое тянется с момента моего последнего ранения. Не мог рассказать раньше, потому что сам еще не разобрался, как с этим жить. Катя возила меня туда и обратно, потому что так распорядилось начальство, а не я. У нас с ней действительно был роман, давно, до тебя, и он давно закончился. Она пыталась... возобновить, но я ее остановил. Сразу, без раздумий. Потому что все эти дни, весь допрос, всю дорогу туда и обратно я думал только о тебе. О твоей рыжей косе, о твоем невыносимом характере, о том, как ты ругаешь своего бычка и как ругала меня, между прочим, тоже вполне заслуженно.

Перевел дыхание, чувствуя, что сердце колотится сильнее, чем перед любым боевым выходом.

– Я люблю тебя, Вероника. Со всем твоим характером, бычком-тезкой и тем, как ты одним взглядом ставишь всех на место. Люблю и больше не собираюсь скрывать это ни от тебя, ни от всей деревни разом.

Договорить мне не дали, сбоку послышался хруст травы, и ко мне неторопливо подошел Борька, снова каким-то невероятным образом выбравшись из загона.

– И тебя тоже люблю, раз уж на то пошло, – буркнул я в его сторону, чувствуя себя окончательно нелепо. – Хотя и не так, как хозяйку.

Бычок в ответ громко, одобрительно замычал, и в этот самый момент скрипнула рама, окно распахнулось шире, и в проеме показалась Вероника. Растрепанная со сна, в старой футболке, смотрела на меня строгим, изучающим взглядом, от которого внутри все мгновенно сжалось.

Несколько секунд она молчала, пристально разглядывала, словно проверяла на прочность каждое произнесенное слово, а потом уголки ее губ дрогнули, и по лицу медленно расползлась улыбка, которую я меньше всего ожидал увидеть после вчерашнего.

– Словам я, товарищ военный, верить не буду, – сказала наконец, облокотившись на подоконник. – А вот поступкам – это уже другой разговор. Так что заходи, будем завтракать. Вот и посмотрим со временем, чего стоят твои слова на самом деле.

И, не дожидаясь ответа, скрылась в глубине комнаты, оставив меня стоять под окном с совершенно дурацкой, но абсолютно счастливой улыбкой, которую я даже не пытался скрыть.

Благо, кроме одобрительно сопящего Борьки, свидетелей моего позора в такую рань, к счастью, не нашлось.