Глава 9. Борис

Два дня прошли в состоянии, которое я бы назвал позиционной войной: ни шагу навстречу, ни шагу назад, обе стороны окопались на прежних рубежах, а линия фронта проходила ровно посередине забора между нашими домами.

Уколы, короткие «здравствуй» и «спасибо», ни одного лишнего слова.

Хватит. Так войны не выигрывают.

На третий день я решился на операцию, требующую куда большей смелости, чем штурм любого укрепленного объекта: пригласить Веронику на нормальное, полноценное свидание, без уколов, без забора, без предлогов вроде «бабушка попросила».

Готовился я к этому мероприятию с усердием, которого, наверное, не проявлял даже перед аттестацией. Достал из сумки форменную рубашку, которую, вообще-то, брать в отпуск не планировал, но, видимо, интуиция подсказала.

Выгладил брюки, побрился так тщательно, что подбородок потом еще час горел, и даже откопал на дне рюкзака флакон одеколона, который таскал с собой скорее по привычке, чем по надобности.

Встал перед мутным, побитым временем зеркалом в своей комнате и, чувствуя себя одновременно нелепо и странно окрыленно, начал репетировать.

– Вероника, не хочешь ли составить мне компанию сегодня вечером? – произнес вслух и тут же поморщился. Звучало как приказ на построении. – Вероника, я подумал, может, сходим... Нет, тоже не то.

Ты боевой офицер, Ушаков. Ты вел людей под огнем. А сейчас репетируешь приглашение на свидание, как первокурсник перед первым танцем.

– Вероника, я хотел спросить, свободна ли ты сегодня вечером, – попробовал в третий раз, придирчиво оглядывая собственное отражение, поправляя воротник рубашки, а потом снова его расправляя, будто от миллиметра ткани зависела судьба всей операции.

– Ой, Боренька, а ты чего это вырядился? – раздался от двери голос бабы Тони, и я подпрыгнул на месте так резко, что чуть не смахнул с тумбочки будильник.

– Бабуля, стучаться разучилась?

– А чего стучаться, дом мой, – резонно заметила она, разглядывая меня с ног до головы с таким удовлетворением, будто лично меня только что произвела в генералы. – Никак к Вероничке собрался?

– Не твое дело, – буркнул, чувствуя, что уши предательски начинают гореть, и это, между прочим, не от бритвы.

– Раз не мое, тогда ладно, – легко согласилась баба Тоня, разворачиваясь, а потом все же не удержалась: – Только цветов нарви обязательно! У меня в палисаднике лилии знатные вымахали, белые, ароматные. Вероничка их страсть как любит, спроси кого хочешь!

Только цветов из бабушкиного огорода мне для полноты образа не хватало.

– Не буду я лилии рвать, – отрезал я, хотя доля здравого смысла в бабушкином совете, чего уж скрывать, определенно была.

Цветы я все-таки не сорвал, то ли из принципа, то ли из смутного опасения, что явлюсь под ее дверь с букетом, и это будет выглядеть слишком похоже на официальное предложение руки и сердца, к которому я пока морально готов не был.

Собрался с духом и пошел с пустыми руками, репетируя по дороге фразу, которая так и не вышла гладкой ни разу.

Калитка Вероники была не заперта, и я, толком не подумав, свернул сразу на летнюю кухню, откуда доносился плеск воды. Открывшаяся картина заставила меня замереть на месте, и я забыл напрочь все отрепетированные фразы разом.

Вероника стояла спиной ко мне у таза, что-то яростно застирывая, в коротком летнем сарафане без рукавов, из которого при каждом движении опасно и завораживающе выглядывала грудь.

Волосы были собраны в высокий пучок, но добрая половина рыжих прядей уже успела выбиться и падала на шею влажными завитками. А сам сарафан, задравшись от наклона гораздо выше приличного, недвусмысленно обрисовывал контур белья.

Твою мать!

Кровь мгновенно рванула к паху с такой скоростью, что я едва устоял на ногах, и в панике, не найдя ничего умнее, схватил первый попавшийся под руку предмет со стоящей рядом полки. Им оказалась пустая трехлитровая банка, я прижал ее к себе спереди, словно решил внезапно заняться консервацией прямо посреди двора.

– Кхм, – выдавил, отчаянно надеясь, что кашель прозвучит естественно, а не как сигнал бедствия.

Вероника обернулась, выпрямилась, сдула со лба выбившуюся прядь тем самым коротким, стремительным движением, от которого у меня в голове окончательно замкнуло какую-то важную проводку.

Все. Приплыли. Военный офицер, три ранения, ноль капитуляций, а тут одна прядка волос – и полная, безоговорочная сдача позиций.

– Борис? – девушка удивленно вскинула брови, разглядывая меня и мою банку с нескрываемым любопытством. – Ты чего с банкой ходишь? Заготовки решил помочь делать?

– Нет, я, эм... – прочистил горло, крепче прижимая свое спасательное средство. – Я, собственно, зашел спросить...

– Спросить, – повторила она, склонив голову набок, явно наслаждаясь моим замешательством чуть больше, чем позволяли приличия.

– Не хочешь ли ты... то есть свободна ли ты сегодня... в общем, вечером, может быть, сходим куда-нибудь? – вышло настолько коряво, что я сам мысленно застонал, оплакивая все три дня репетиций перед зеркалом, канувшие в пропасть в одно мгновение.

Она молчала несколько секунд, глядя на меня внимательно, серьезно, без тени привычной насмешки, и от этой серьезности мне стало едва ли не тревожнее, чем от всего остального.

– Ладно, – сказала, уголок ее губ едва заметно дрогнул. – Приду. К реке, в восемь. Там, где пристань.

– Отлично, – выдохнул с облегчением, которое, наверное, было видно за версту. – Тогда в восемь.

Договорить я не рискнул, опасаясь, что удача не бывает бесконечной, развернулся и почти сбежал со двора, все еще судорожно прижимая к себе злополучную банку, которую вспомнил вернуть на место только у самой калитки.

Позорище. Полное, окончательное позорище.

Домой я шел, старательно анализируя произошедшее с холодной головой человека, привыкшего разбирать любую ситуацию по полочкам.

Ладно, это все объяснимо. У меня давно не было женщины, организм реагирует на раздражитель предсказуемо, чисто физиология. Ничего личного.

Объяснение звучало убедительно ровно до того момента, пока я не поймал себя на том, что вместо тактического разбора ситуации просто заново прокручиваю в голове, как она сдувает со лба эту чертову прядь волос.

Ладно. Может, не только физиология.

Мысль эту додумать мне снова не дали. В кармане завибрировал телефон, и, взглянув на экран, я почувствовал, как хорошее настроение, только-только начавшее выправляться, разом обрушилось куда-то вниз.

Незнакомый номер. Тот же код, что и в прошлый раз. На этот раз я все же ответил, коротко, почти зло:

– Ушаков.

– Борис Михайлович, – голос на том конце был спокойный, вежливый, узнаваемый до жути, – извините, что беспокою на отдыхе. Дело в том, что всплыло кое-что по делу Казанцева. Нужно, чтобы вы дали показания официально. Это не может ждать до сентября.

Замер, чувствуя, как земля под ногами будто на секунду качнулась.

– Я же сказал, – произнес после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я закрыл эту тему для себя.

– Для себя закрыли, – согласился голос на том конце с легким нажимом. – А вот для следствия она, к сожалению, только открывается.

Сбросил звонок, не дослушав, и еще долго стоял посреди улицы, глядя на потемневший экран телефона, чувствуя, как сегодняшний вечер, только что казавшийся легким и почти счастливым, стремительно обрастает тенью того, о чем я предпочитал не думать вовсе.

Казанцев. Ну конечно. Только тебя мне сегодня и не хватало.