50

— Блядь! — со всей дури врезаю дверь обратно.

Металл грохочет, петли визжат. Катя вцепляется мне в плечо.

— Что там?!

— Медведь! В твоëм доме живой медведь!

Изнутри доносится глухой грохот, чавканье, потом довольное рычание. Абсолютный пиздец.

Катя хмыкает, хмурится недовольно. Какого чëрта она не удивлена? У них это нормально, что звери в закрытые дома вламываются?

Нахер. Летим ближайшим рейсом.

Рык перебивается прокуренным баритоном:

— Ах ты ж засранец! Уже нашкодил! Щас я тебе! Будешь у меня шишки жрать до весны! — секундная пауза. — Кто там?

Я медленно разжимаю пальцы на косяке.

Катя врывается в дом.

— Дядя Тимур!

— Катя? Ты почему не в Сочи? — крепкий большой мужик в телогрейке разводит руками. Лицо обветренное с первыми морщинами. Глаза большие и серые, цвет один в один моей невесты.

— К тебе тот же вопрос, — топает, — Мама же говорила, чтоб ты питомцев своих к нам не таскал! Ну вот что он наделал?

На полу погром. Кроссовки с отгрызенными языками, башмаки разбросаны, у сапог голенища по шву разорваны.

Спиной к стене сидит не медведь, а медвежонок. Не такой большой, как мне в начале показалось, но тоже здоровый. Упитанный.

— Катюх, веришь-нет, за пять минут управился, пока я на чердак отошёл, — у стены ржавый велосипед стоит, по виду ещё советский, — Митрошу хочу научить.

— Но это же мой, — возмущается Катя.

— Тебе он зачем?

— Он мне дорог, как память! — вспоминает о том, что я тоже тут, и голос смягчает, — Даниил, знакомься, это мой дядя Тимур. Мамин брат.

— Здравствуйте, — на махину эту бурую кошусь. Зубы с палец. Руку отгрызëт и не заметит.

Дядюшка мне не сильно рад. И даже скрывать этого не собирается.

— Ты! — указательным пальцем в меня тычет, будто призрака увидел, — это ты тот напыщенный индюк, что пять лет издевался над моей племяшкой.

Это уже слишком. У дядюшки, похоже, с головой не всё в порядке. Над кем я издевался?

— Дядя перестань! — Катя на меня оборачивается с беспокойной улыбкой, — дорогой, не слушай его. Дядя что-то путает.

— Что я путаю? Может он и очаровал всех этих мелочных людишек…

— Дядя, ты говоришь о наших родственниках!

Затихаем на пару с медведем. Голос у моей будущей жены бывает, конечно… Лучше её не злить.

— А как их ещё назвать? Услышали про частный самолёт и сразу забыли про твои слëзы, — раскраснелся весь.

Не врубаюсь, что он несëт. Из-за безответной любви слëзы? Катя и родным про чувства ко мне рассказывала?

А сейчас-то в чëм проблема?

— Дядя Тимур, не начинай, — пытается утихомирить этого сумасшедшего, но тот ни в какую.

— А мне не всё равно. Я протестую. Я не даю своего согласия!

Да кто тебя спрашивает? Не нравится мне его взгляд. Медведя ещё натравит…

— Дорогой, дай нам пять минут поговорить, — продолжая улыбаться, выталкивает меня за порог.

— Митроша, проследи, — командует Тимур, на что зверь сразу же реагирует. Морду поднимает.

— Ты не можешь оставлять медведя с Даниилом! — моя защитница.

— Митроша добрый, мясо сырое не любит.

— Нет!

Охренеть, мне семейка досталась. Выхожу. Надеюсь, там только один экземпляр с придурью. Романов вроде на остальных не жаловался.

Становлюсь чуть в стороне. Жаль сигарет нет. Кухонное окно открыто на проветривание, и именно на кухню проходят Катя с дядей.

Слышно всё идеально.

— Дядя Тимур, ну что ты устраиваешь?

— Просто я единственный, кто не забыл о том, сколько этот тип тебя обижал. Не ты ли говорила, что он самовлюбленный павлин?

— Когда это я такое говорила?..

— Педантичный сноб, напыщенный индюк, одуревший от самообожания нарцисс, что у него самомнение до Луны?

— Ой, да ладно тебе вспоминать…

— Тщеславный тиран, мешок денег с синдромом мессии, бездушный робот? Не ты ли клялась, что мечтаешь только о том, чтобы побыстрее свалить из его богадельни?

— Да это давно было, и я на эмоциях. Говори, пожалуйста, тише, — сама чуть ли не шепчет.

Пиздец.

Она даже отрицать ничего не будет? Ушам не верю. Катя, какого хрена? Это так ты все эти годы по мне вздыхала?

— Да что с тобой что разговаривать? Я с этим буржуем лучше поговорю.

Шаги из кухни. Я спешно к крыльцу возвращаюсь. Очень интересно.

Дядюшка Тимур вываливается на улицу.

— Зачем? Не надо! — где-то за спиной пищит Катя.

— Я не против. Поговорим, — выступаю.

Невеста моя бледнеет на глазах.

— Митроша! — по первому зову, как дрессированный пëсик, к нам топает косолапый.

— Давайте в доме, — Катя спрыгивает с порога, за локоть меня хватает, по плечу гладит. Подлизывается.

— Это мужской разговор. За мной, — командует мой любимый родич, по бедру бьëт и бурая гора послушно к правой ноге льнëт.

— Медведя оставь, — не унимается племянница.

— С тобой?

— Нет.

— Всё нормально, — спускаю её руку, — скоро вернусь.

Я надеюсь. Так-то вероятность оказаться в тазу с кормом тоже есть.

Пока идëм вдоль освещëнной улицы, не страшно почти. Даже к Митроше привык.

Тимур рассказывает, как много лет воспитывал его мамку, а та ушла в Тайгу и нагуляла там медвежонка. На зоозащитников жалуется, которые постоянно грозятся отобрать его зверят.

— Условия, мол, не те! А куда лучше? Лес под боком. Гуляй — не хочу. Вольер построил просторный. Еда нормальная, получше, чем в зоопарке. Я их знаю! Только и мечтают, как циркачам продать подороже.

Сворачиваем в неосвещëнный закоулок. Дальше огородами какими-то прëмся. Из света только луна и звëзды. Пиздец они здесь яркие.

У самой опушки изба стоит, а к ней пристройка в два раза больше с дырявыми стенами из досок. И там внутри что-то шевелится. Кто-то. В нескольких местах сразу.

Сколько у него зверья, даже спрашивать не хочу. Нахуй я сюда пришëл? Как обратно попасть? Я ж по-любому медленнее медведя бегаю.

Кому рассказать, не поверят.

В самом доме скромно. Типичная деревенская обстановка, только иконки в углу не хватает.

На маленькой кухне одна стена — печь, такую только в старых сказках видел. Дальше столик с протëртой скатертью, табуретки покосившиеся.

Дядюшка, кряхтя, падает на одну из них. Дерево скрипит. Я рядом сажусь. Митроша в другой комнате на лежанку полез. Подрыкивает так, что поджилки трясутся.

На столе появляется бутылка с какой-то белëсой настойкой. На дне еловые ветки и толчёная скорлупа, наверное.

— Мне понятно, почему ты хочешь на Кате жениться, — Тимур разливает по двум рюмкам муть эту, — на кой чëрт ей ты, в толк не возьму. Видел я постанову вашу. Всё брехня!

Шумно выдохнув, первую в себя закидывает. Наливает вторую и над моей нетронутой бутылку останавливает. Смотрит с претензией, сурово. С печи Митроша громко хрипит.

Пью залпом.

Губы немеют. В горле пожар вспыхивает. По венам вмиг расходится тëплая волна. А послевкусие… нормальное. Терпкий медовый привкус, дуб, смола, ещё что-то.

Не деревня, а край одарённых самогонщиков.