Глава 3 · Надежда

Когда дверь кабинета закрывается, я понимаю, что вцепилась в Шурика так, будто без него сейчас просто рассыплюсь. Под взглядом секретарши с идеальной укладкой это особенно унизительно.

— Мам, а он всегда такой? — шепчет Миша.

— Какой?

— Большой и злой.

— Он не злой, — отвечаю я и тут же морщусь. — Ладно, забудь.

Марина делает очень вежливое лицо и смотрит в монитор. Умная женщина. Я бы тоже хотела сделать вид, что ничего не произошло.

Опускаюсь перед Мишей на корточки.

— Слушай меня внимательно. Сейчас ты сидишь тихо. Так, чтобы тетя Марина через пять минут начала сомневаться, был ли ты тут вообще.

— А я громкий?

— Ты обаятельный. Это разные вещи.

Он хмурится, но кивает. Я поправляю ему ворот, смахиваю с плеча невидимую пылинку и понимаю, что просто тяну время.

У меня горят уши. Под коленями до сих пор тянет после этого дурацкого рывка к креслу. И хуже всего то, что я помню его руку. Холодную, жесткую, уверенную.

— Мам, — Миша трогает меня за рукав. — Ты у меня самая красивая.

— Спасибо. Очень вовремя.

Я выдыхаю и все-таки улыбаюсь.

— Значит так. Больше никому не говоришь, что нашел папу. Особенно ему. Договорились?

— Почему?

— Потому что это не смешно.

— А я и не шучу, — спокойно отвечает он. — Я же вижу.

После его «я же вижу» мне обычно уже нечего сказать.

— Миша.

— Что? Он большой. И дядя Степа был большой и всех спасал.

Я закрываю глаза.

Марина за стойкой негромко кашляет и протягивает мне трехлитровую банку для Шурика.

— Сравнивать будем дома, — говорю я, пересаживая хомяка в банку. — А здесь ты сидишь тихо, рисуешь и не выпускаешь Шурика.

— А если он сам?

— Сам он не выберется.

Я глажу сына по голове и встаю.

Иду в туалет. Смотрю на себя в зеркало. Прядь выбилась, взгляд поплыл, пиджак после утреннего хаоса выглядит так себе. Я поправляю волосы, одергиваю лацканы, закрываю глаза, выдыхаю и снова смотрю на свое отражение.

— Ну вот. Уже лучше, — говорю я. — А теперь идешь и работаешь.

Когда я возвращаюсь, Марина уже поставила на столик воду и карандаши. Это хорошо. Значит, шанс пережить следующий час без новых катастроф все-таки есть.

— Степан Евгеньевич ждет, — говорит Марина.

Захожу и закрываю за собой дверь.

Макаров уже сидит за столом. На столе лежит моя ручка. Рядом с документами. Аккуратно. Как улика.

— Садитесь, — говорит он.

Я сажусь.

Он берет ручку, крутит между пальцами и кладет ближе ко мне.

— Вы забыли.

— День не задался.

— Я заметил.

Он открывает папку, и от утреннего хаоса не остается ничего. Передо мной снова не мужчина, который пять минут назад гонялся за хомяком по кабинету, а человек, привыкший держать все в руках. Лицо жесткое. Голос сухой. Взгляд такой, что сразу хочется отвечать без лишних слов.

И это, как ни странно, приводит меня в чувство.

— Итак, — говорит он. — Сроки, риски, слабые места. Ближе к делу.

Я открываю документы.

— У вас проседает подготовка. Часть справок собрана по старому шаблону, две доверенности оформлены неряшливо, а раздел с обременениями вы явно собирались дотягивать в последний момент.

Он поднимает глаза спокойно, без суеты, и от этого становится еще неприятнее.

— И все это вы увидели за пять минут?

— Я успела прочитать документы.

— И сразу решили, что можете так разговаривать?

Я кладу ладонь на папку, чтобы он не увидел, как дрожат пальцы.

— Я пришла сюда работать.

Он смотрит на меня в упор. Несколько секунд. Потом коротко кивает:

— Продолжайте.

Дальше становится чуть легче. Он слушает всерьез. Перебивает только там, где у него есть возражения. Я отвечаю. Он режет формулировки. Я держу удар. Один раз он останавливает меня на полуслове.

— Нет. Еще раз. Коротко и без воды.

Я медленно втягиваю воздух.

— Хорошо. Коротко: первый пакет у вас сырой. Если хотите пройти его быстро, придется чистить почти все.

Он откидывается на спинку кресла. Постукивает пальцем по столу. Один раз. Второй.

— Смело, — говорит он.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Из приемной доносится Мишин голос. Что-то про карандаши. Потом смех Марины. Я невольно поворачиваю голову к двери.

Макаров это замечает сразу.

— Вы все время прислушиваетесь, — говорит он.

— Потому что там мой сын.

— Он не один.

— Я в курсе.

— Тогда сосредоточьтесь.

Я перевожу взгляд обратно на него.

— Я и так сосредоточена.

— Нет, — говорит он спокойно. — Вы пытаетесь одновременно работать и контролировать, что происходит за дверью. Так не получится.

Я сжимаю губы.

— У меня не было выбора.

Он чуть склоняет голову. Без сочувствия. Просто фиксирует.

— У всех есть выбор.

— Да что вы говорите.

Фраза вылетает сама. Я сразу это понимаю.

В кабинете становится тихо.

Макаров не повышает голос и даже не меняется в лице. Просто смотрит дольше обычного, и мне становится куда менее уютно, чем если бы он просто сорвался.

— Закончили? — спрашивает он.

Я заставляю себя не отводить взгляд.

— Простите. Это было лишнее.

— Да, — говорит он. — Было.

Он закрывает папку, но не до конца. Просто кладет ладонь сверху.

— Еще раз. Я не просил вас привозить сюда ребенка. И меня не устраивает такой формат работы. Но пока вы здесь, я рассчитываю на одно — что вы будете вести себя как юрист, а не как человек, которого слишком легко выбить из равновесия.

Я чувствую, как вспыхивают скулы.

— Я поняла.

— Хорошо.

Он снова открывает папку, и мы еще минут десять идем по основным пунктам. Уже без лишних выпадов. Сухо. Жестко. По делу. Я успеваю собрать себя обратно. Он это тоже видит.

Под конец он смотрит внимательнее. Холодно, но уже без прежнего пренебрежения.

— Вы действительно читали документы, — говорит он.

Я поднимаю брови.

— Это должно меня обрадовать?

— Это констатация, — отвечает он. — Не больше.

Я киваю.

Он встает первым. Значит, встреча закончена.

— На сегодня все, — говорит он. — Завтра в то же время.

Я тоже встаю.

— Поняла.

Он подходит к двери, открывает ее и добавляет, уже не глядя на меня:

— И Соболева… разберитесь со своими обстоятельствами до того, как войдете завтра в мой кабинет.

Я выхожу в приемную с прямой спиной.

Только там понимаю, что все это время держала плечи так, будто по ним можно резать стекло.

Домой мы приезжаем поздно.

Я скидываю туфли у порога, прислоняюсь спиной к двери и на пару секунд закрываю глаза. В квартире тихо.

Миша уходит в комнату, но почти сразу выглядывает из-за двери.

— Мам, а завтра мы опять к нему поедем?

— К кому?

— Ну к дяде Степе.

Я медленно снимаю пиджак.

— Во-первых, он не дядя Степа. Во-вторых, завтра ты останешься с няней, — говорю я и мысленно скрещиваю пальцы.

— Ну ма-ам.

— Миша…

— Что? Я с ним даже не поговорил.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно.

— Иди мой руки. Все разговоры потом.

— Я так и знал, что ты согласишься, — важно сообщает он и исчезает в ванной.

Через минуту звонит телефон.

Я вижу имя на экране и сразу выпрямляюсь.

Людмила Сергеевна.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

— Да, Людмила Сергеевна, — говорю я как можно ровнее.

— Наденька, добрый вечер. Вы дома?

— Да.

— Как хорошо. А то я весь день думала, как вы там. Миша не устал?

Я иду на кухню, упираюсь ладонью в стол и смотрю в темное окно.

— Нет. Все в порядке.

— Мы же переживаем. Ты не обижайся, но мальчику все-таки нужен порядок.

Я прикрываю глаза.

Началось.

— У него есть порядок.

— Наденька, не надо сразу в штыки. Мы же как лучше. Просто Николай Петрович сказал, что видел вас сегодня возле этого большого офисного центра. Ты туда ездила?

Я сильнее сжимаю телефон.

— Да. По работе.

— С ребенком?

— Да.

Пауза выходит маленькая, но неприятная.

— Это все не игрушки, — мягко говорит она. — Мальчику не место в чужих офисах.

— Мне не с кем было его оставить.

— Можно было предупредить нас.

Я усмехаюсь без звука.

— И что бы изменилось?

— Мы бы что-нибудь придумали.

Это «мы бы что-нибудь придумали» я слышу уже третий год. Обычно после него мне объясняют, где именно я опять все сделала не так.

— Людмила Сергеевна, — говорю я, — сейчас уже поздно. Миша дома. Я дома. День закончился.

— День закончился, а вопросы остались, Наденька.

Вот теперь ее голос меняется. Все такой же мягкий, но уже плотнее. Холоднее.

— Какие именно вопросы?

— Ты хорошая девочка, но пойми нас правильно. По документам Миша находится под нашей опекой. И если мы увидим, что ему тяжело, нервно или небезопасно, нам придется вмешаться.

У меня мгновенно пересыхает во рту.

В кухню вбегает Миша с мокрыми руками.

— Мам, а я завтра могу взять с собой синий карандаш? Зеленый уже короткий.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел моего лица.

— Да, можешь, — говорю ему и снова в телефон: — Я вас услышала.

— Мы же не враги тебе, Надя.

Хуже всего, что она говорит это тем самым мягким голосом. Тем, которым обычно успокаивают, а не предупреждают.

— Я поняла, — отвечаю я. — Но решать, что тяжело Мише, пока буду я.

— Пока — хорошее слово, — мягко замечает она.

У меня леденеют пальцы.

— Доброй ночи, Людмила Сергеевна.

Я сбрасываю звонок раньше, чем она успевает добавить что-нибудь еще.

Миша уже забирается на стул и смотрит на меня снизу вверх.

— Это бабушка?

— Да.

— Она опять переживает?

— Да. Она тебя любит.

Он серьезно кивает, потом сразу спрашивает:

— Мы завтра к нему поедем?

Я смотрю на сына. На мокрые руки. На серьезное лицо. На синий карандаш, который он уже держит наготове, будто завтрашний день давно решен.

И в этот момент до меня наконец доходит одна простая вещь.

Сегодня я рисковала работой.

А потерять могу гораздо больше.

— Да, — говорю я. — Мы завтра к нему поедем.

И впервые за весь день меня пугает не Степан Макаров.