Глава 4 · Степан

К восьми утра у меня на столе лежат три вещи, которые я сейчас особенно не хочу видеть: финансовый отчет, папка по слиянию и новый иск.

Я снимаю пиджак, кладу его на спинку кресла и открываю первую папку.

Чистый убыток.

Сухие цифры, от которых у нормального человека должен дернуться глаз. У меня дергается челюсть. За последний квартал мы просели сильнее, чем прогнозировали даже в самом паршивом сценарии. Один из ключевых контрактов встал. Два платежа зависли. Банк уже начал задавать вопросы таким вежливым тоном, после которого обычно заканчиваются разговоры про партнерство и начинаются разговоры про обеспечение.

Я перелистываю страницу.

Картина все та же: если мы не закроем слияние быстро, компания начнет тонуть уже всерьез. Сначала просадка, потом паника, потом люди начинают просто разбегаться.

Во второй папке — иск.

Свежий. Подан вчера вечером. Один из подрядчиков решил, что сейчас отличное время вспомнить старые претензии и попытаться выбить с нас деньги. Сумма не смертельная, но момент выбран идеально. Если история пойдет дальше, она добавит нам еще один груз туда, где и без того все трещит.

Я дочитываю до конца, закрываю папку и нажимаю кнопку селектора.

— Илья, ко мне.

— Уже иду, шеф.

Он появляется быстро, с планшетом в руках и лицом человека, который по одному моему голосу понял: утро дрянь.

— Что по банку? — спрашиваю я.

— Пока вежливо нервничают, — отвечает он. — Но уже намекают.

— По иску?

— Юристы подняли документы. Говорят, отбиться можно. Но быстро не получится.

— По слиянию?

Илья делает паузу. Очень не люблю такие паузы.

— Если коротко, — говорит он, — мы не можем больше тянуть. Вообще.

Я киваю. Это я и без него вижу.

— Внутренний юротдел?

— Не вывозит.

— Ясно.

Он молчит секунду, потом осторожно добавляет:

— Шеф… Корсаков же прислал для слияния своего юриста. Говорят, она профессионал.

Я поднимаю на него взгляд.

— И вчера она устроила цирк в моем кабинете.

— Но цирк цирком, а по документам лучше нам не найти. По крайней мере быстро.

Вот это и бесит больше всего.

Потому что он прав.

Я откидываюсь на спинку кресла. На столе лежит тонкая синяя ручка. Соболева вчера ее забыла. Я собирался отдать ее Марине и выбросить из головы весь этот балаган с ребенком и хомяком. Но ручка до сих пор здесь.

Как напоминание.

О ней. О вчерашнем дне. О том, что именно она сейчас нужна мне больше, чем хотелось бы.

— Хорошо, — говорю я. — К одиннадцати собери мне нормальную сводку. Без расплывчатых формулировок, без вранья и без попыток меня успокоить.

— Сделаю.

Илья кивает и выходит.

Я остаюсь один, смотрю на ручку, потом убираю ее в ящик стола.

В девять пятьдесят две у меня есть ровно одно рабочее решение, которое мне не нравится: Соболева должна быть здесь. Сейчас она мне нужна.

В девять пятьдесят семь звонит Марина.

— Да?

Пауза. Какая-то подозрительная пауза.

— Степан Евгеньевич, пришла Надежда Соболева.

Я смотрю в монитор.

— Одна?

Марина молчит ровно столько, чтобы я все понял.

— Нет.

Я закрываю глаза на секунду. Потом встаю.

Выхожу в приемную и понимаю, что день решил добить меня до конца.

Соболева стоит у стойки с папкой в руках. Сегодня она выглядит собраннее, чем вчера. Волосы убраны, пиджак отглажен, лицо спокойное. Рядом уже знакомый мне растрепанный мальчик в футболке с динозавром. На столике возле дивана стоит клетка с хомяком.

То есть вчерашний опыт ничему их не научил. Они просто улучшили упаковку.

Я останавливаюсь напротив Соболевой.

— Вчера я выразился недостаточно ясно?

Марина опускает глаза в монитор. Миша переводит взгляд с меня на мать, потом снова на меня. Хомяк умывается.

— Достаточно ясно, — отвечает Соболева. — Я вас услышала.

— Тогда почему вы снова здесь в этом составе?

Она не отводит взгляда.

— Потому что ситуация не изменилась.

Миша, чувствуя напряжение, почему-то делает шаг ближе ко мне. Я замечаю это боковым зрением и это раздражает отдельно.

— Удивительно удобная формулировка, — сухо замечаю я.

— Другой у меня нет.

Я смотрю на нее еще несколько секунд. Пусть почувствует весь смысл этой паузы.

— Вы решили, что мои слова можно не учитывать, если вам неудобно?

— Нет, — отвечает она. — Я решила, что если не приеду сегодня, мы потеряем день. И вы это понимаете не хуже меня.

Это сказано ровно. Без вызова. Без жалобы. Именно поэтому звучит особенно неприятно.

Потому что да, понимаю.

Миша переводит взгляд с меня на мать и обратно. Потом вдруг тянет ее за рукав.

— Мам, я писать хочу, — сообщает он так громко, что это слышит весь офис.

Марина опускает голову еще ниже к клавиатуре. Соболева закрывает глаза на секунду. Я смотрю в потолок.

Прекрасно. Просто идеально.

— Вон туда, — говорю я, указывая в сторону коридора. — Налево.

Миша смотрит на меня с неожиданным интересом.

— А ты проводишь меня в туалет?

— Твоя мама отлично с этим справится.

Он надувает губы и хватает мать за руку.

— Пойдем.

Соболева на секунду колеблется. Потом коротко кивает мне.

— Одну минуту.

— У вас две, — говорю я. — Потом мы либо начинаем работать, либо заканчиваем на этом наше милое знакомство.

Она сжимает пальцы на папке.

— Я поняла.

Они уходят по коридору. Клетка с хомяком остается на столике у дивана. Шурик сидит внутри с видом очень занятого существа, твердо уверенного, что все жизненные проблемы решаются запасами за щеками.

Марина осторожно поднимает глаза.

— Степан Евгеньевич…

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Вот и не начинайте.

Она кивает и снова утыкается в монитор.

Я стою посреди приемной и чувствую, как внутри поднимается привычное, холодное раздражение. На них. На себя. На цифры в утреннем отчете. На банк. На иск. На Корсакова, который слишком активно толкает сделку. На то, что именно сегодня мне нужна эта женщина, и придется терпеть детей и грызунов.

Через минуту Соболева возвращается. Миша рядом, уже заметно повеселевший после спасенной катастрофы. Она снова подходит ко мне и останавливается на той дистанции, где еще вежливо, но уже не безопасно.

— Итак, — говорю я. — Давайте еще раз. Медленно и доходчиво. Почему ребенок здесь?

Она отвечает сразу:

— Потому что я веду ваш пакет по слиянию. Потому что другого специалиста у вас сейчас нет. И потому что сегодня няня снова не вышла.

— А детский сад, родственники, друзья, соседи, люди с улицы?

— Вы сейчас серьезно?

— Более чем.

— У меня нет никого, кому я могу отдать Мишу вот так, с утра, по звонку, — говорит она все так же ровно.

Марина тихо втягивает воздух. Миша смотрит на нас с интересом. Хомяк грызет что-то внутри клетки. Видимо, мои нервы.

Я перевожу взгляд на Соболеву.

Хороша. Собралась. Держится. После вчерашнего цирка я ждал, что сегодня она войдет сюда либо слишком виноватой, либо слишком напряженной. А она стоит прямо и говорит по делу. Это, к сожалению, работает в ее пользу.

— Хорошо, — говорю я. — Сегодня работаем.

Миша довольно улыбается.

Я поднимаю палец.

— Я не закончил.

Улыбка у него гаснет, но ненадолго.

— Ребенок остается в приемной. По этажу не ходит. К сотрудникам не пристает. В мой кабинет не заходит без разрешения. Клетка не открывается. Вообще.

— Поняла, — говорит Соболева.

— Если повторится хоть что-то похожее на вчерашнее, разговор будет закончен.

Она кивает.

Миша поднимает руку, как на уроке.

— А если Шурику станет скучно?

Я смотрю на него.

— Тогда он мужественно переживет это чувство.

— Даже я не всегда могу его пережить, — честно признается он.

Марина кашляет в кулак. Соболева чуть заметно прикрывает глаза.

— Миша, — говорит она.

— Что? Я же уточняю.

— Уточнения закончились, — отрезаю я. — Марина, бумагу, карандаши, воду.

— Уже приготовила, — отвечает она.

— Не сомневаюсь.

Я смотрю на Соболеву.

— Жду вас в кабинете.

Она кивает.

Я уже поворачиваюсь, когда Миша вдруг говорит матери на всю приемную:

— Мам, а он все равно хороший. Он нам подходит, просто пока еще вредный.

Марина утыкается в монитор с таким усердием, будто от этого зависит ее премия.

Я медленно оборачиваюсь. Мальчик смотрит на меня спокойно. С искренним, почти деловым интересом.

Вот это меня раздражает особенно сильно. Я ухожу в кабинет, пока не сказал лишнего.