Глава 7 · Надежда

К обеду я уже начинаю различать оттенки макаровского раздражения.

Есть раздражение на людей, которые приходят неподготовленными. Есть — на документы, в которых кто-то попытался спрятать мусор под красивую формулировку. Есть — на звонки, где ему предлагают «временно упростить» то, что потом «взорвется» у него в руках. И есть отдельное, очень сухое раздражение на все, что связано с ребенком, хомяком и любыми живыми существами, которые не входят в утвержденный график его рабочего дня.

Сейчас у него именно последнее.

Я вижу это по тому, как он сдвигает пальцем лист. По тому, как чуть жестче обычного произносит:

— Еще раз.

Я возвращаю взгляд в документы.

— Если мы оставим эту формулировку, потом сами же будем ее расшивать. Я бы сразу вынесла риск отдельным приложением.

— Вы бы, — говорит он.

— Да. Я бы.

Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня в упор. Серые глаза, как всегда, холодные, внимательные, без лишних эмоций. Под этим взглядом хочется или начать оправдываться, или сказать что-нибудь колкое. Я за последние дни научилась не делать ни того, ни другого.

Из приемной доносится голос Миши. Потом смех Марины. Потом тишина.

Я машинально прислушиваюсь, и Макаров это замечает.

— Соболева, — говорит он, — если вы сейчас мысленно одновременно здесь и в приемной, мы до вечера не закончим.

— Я здесь.

— Тогда смотрите сюда.

Он подвигает ко мне документ. Я наклоняюсь ближе и слишком ясно замечаю его усталость. Она уже слышна в голосе и видна в слишком точных, слишком жестких движениях.

Я успеваю открыть рот, когда дверь кабинета приоткрывается, и в нее просовывается Мишина голова.

— Можно?

Макаров медленно переводит взгляд на дверь.

— Нет, — говорит он.

Но Миша заходит все равно.

В руках у него динозавр. Небольшой, зеленый, с глупой храброй мордой, зацелованный и затертый так, как бывают затерты только самые главные детские вещи. Я даже не заметила, как он взял его с собой.

У меня внутри все падает.

— Миша, — говорю я тихо, — мы же договаривались.

— Я быстро, — отвечает он и идет прямо к столу.

Макаров смотрит на него так, будто у него сейчас на глазах по кабинету пошла трещина в несущей стене.

— Что случилось? — спрашивает он сухо.

— Ничего. Это проверка.

— Какая еще проверка?

Миша подходит вплотную к столу и очень серьезно кладет динозавра перед ним. Осторожно и почти торжественно.

— Вот. Пусть побудет у тебя.

Я закрываю глаза.

— Миша…

— Что? — Он даже не смотрит на меня и продолжает. — Если ты его не потеряешь, значит, тебе можно доверять.

В кабинете становится тихо.

Я чувствую, как у меня начинают гореть уши. Под столом сжимаю пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладонь. Мне хочется провалиться сквозь пол, схватить сына в охапку, извиниться, исчезнуть, уволиться и переехать в другой город. Желательно немедленно и без права переписки.

Макаров смотрит на динозавра. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Я похож на человека, которому сейчас нужен динозавр? — спрашивает он.

— Вообще-то да, — честно отвечает Миша. — Нам с тобой надо как-то договориться. А без доверия никак.

У меня дергается угол рта. Смешно. Ужасно смешно. И ужасно не вовремя.

Макаров медленно выдыхает через нос. Очень медленно.

— Заберите игрушку, — говорит он мне, не отрывая взгляда от Миши.

Но Миша уже качает головой.

— Нет. Это тебе. На хранение.

— Почему мне? — спрашивает Степан.

— Потому что ты серьезный. И тебе можно доверять.

Я перестаю дышать на секунду.

Макаров тоже замирает. Совсем чуть-чуть. Если бы я не сидела напротив и не следила за каждым его взглядом, я бы, может, и не заметила.

— С чего ты взял? — спрашивает он.

— Я вижу.

Опять это его спокойное детское «я вижу», от которого невозможно отмахнуться.

Степан смотрит на динозавра так, будто тот сейчас подписал на его имя налоговую проверку. Потом все-таки берет игрушку двумя пальцами. Очень аккуратно. Без насмешки. Без раздраженного броска на край стола. Просто берет и кладет рядом с папкой.

— Доволен? — спрашивает он.

Миша светлеет лицом.

— Да.

— Тогда выйдите из моего кабинета и больше не устраивайте в нем проверок на доверие.

— Хорошо, — легко соглашается Миша. — Только ты его не потеряй. Я и так знаю, что не потеряешь, но все равно.

— Иди, — говорит Степан.

Миша кивает так, будто получил официальное подтверждение серьезного соглашения, и бежит обратно в приемную.

Дверь закрывается.

Я сижу, не поднимая глаз.

— Простите, — говорю наконец.

— За что именно? — спрашивает он.

— За все.

— Очень широкий диапазон.

Я все-таки смотрю на него. На столе, рядом с договором и ручкой, лежит зеленый динозавр. Макаров замечает мой взгляд.

— Если вы сейчас скажете «он ребенок», я это и без вас знаю.

— Не скажу.

— Хорошо.

Он возвращает взгляд в документы.

— Продолжим.

И мы продолжаем.

Только теперь я уже не могу перестать думать о двух вещах сразу: о том, что мой сын доверяет ему так, будто знает его давным-давно, и о том, что сам Степан не отбросил это доверие в сторону. Не посмеялся.

Принял.

И именно это теперь не дает мне спокойно смотреть в документы.

Через полчаса у Степана звонит телефон. Он смотрит на экран, и лицо у него становится жестче.

— Да.

Голос у него ровный, но я уже умею слышать под этим ровным тоном напряжение. Он встает из-за стола и отходит к окну. Не потому, что хочет спрятать разговор. Просто так ему удобнее держать себя в руках.

— Нет, — говорит он. — Я сказал нет.

Пауза.

Я не смотрю на него открыто. Делаю вид, что читаю пометки в договоре. Хотя слышу каждое слово.

— Меня не интересует «все так делают». Если в пакете есть риск, мы его показываем.

Еще пауза.

Его плечи становятся жестче.

— Нет. Срок я тоже не двину таким способом. Либо мы делаем это нормально, либо не делаем вообще.

Я медленно поднимаю голову.

Он стоит у окна, одной рукой держит телефон, второй упирается в подоконник. Свет из окна режет по скулам. В лице нет ни сантиметра мягкости.

— Слушайте внимательно, — говорит он уже тише. От этого голос звучит еще жестче. — Я не люблю, когда мне врут в глаза. Но еще больше я презираю людей, которые улыбаются в лицо, а за спиной подсовывают дрянь и называют это бизнесом. Если кто-то хочет играть в такие игры — без меня.

Он замолкает, слушает, потом добавляет:

— И в моем окружении таких людей тоже не будет. Это понятно?

Я перестаю листать бумаги. Мне вдруг становится очень не по себе. Потому что именно это я и должна сделать.

Не врать ему в лицо, нет. Еще хуже. Войти в доверие, стать для него удобной и безопасной, а потом подвести к документам, которые он подпишет себе в ущерб.

Макаров завершает разговор резко, без вежливой концовки. Просто убирает телефон в карман и какое-то время молча смотрит в окно.

Потом оборачивается.

— На чем мы остановились?

Я смотрю на него секунду дольше, чем нужно.

— На приложении к основному пакету.

— Тогда вернемся к нему.

Он подходит к столу, берет ручку, потом замечает рядом динозавра. На долю секунды в лице мелькает что-то вроде раздраженного смирения. Он отодвигает игрушку чуть левее, чтобы не мешала, и садится.

— Итак, — говорит он. — Еще раз. Коротко.

Я делаю вдох.

— Если вы хотите закрыть блок без последующей зачистки, вам нужно три вещи. Нормальный реестр. Чистое приложение по рискам. И убрать из формулировок ту красивую чушь, которую ваши люди пытаются выдать за юридическую аккуратность.

Он смотрит на меня внимательно.

— Красивую чушь?

— Да.

— Смело.

— Зато честно.

На этот раз уголок его рта все-таки дергается. Почти незаметно.

— Продолжайте, — говорит он.

И я продолжаю.

Но уже не так, как час назад.

Потому что теперь между нами на столе лежит не только папка с документами и дурацкий зеленый динозавр. Между нами лежит еще и то, что я только что услышала.

Он жесткий. Тяжелый. Неудобный. Может придавить одним голосом. Может смотреть так, что хочется срочно стать лучше, тише и профессиональнее. Но он не про грязную игру.

И от этого у меня в груди становится совсем нехорошо.

Я пытаюсь стряхнуть это ощущение весь оставшийся день, но оно цепляется намертво. Домой я привожу его с собой.

Миша разбрасывает носки по комнате так, будто это его личный способ отмечать окончание рабочего дня. Шурик шуршит в клетке. На кухне пахнет гречкой, яблоком и чем-то очень домашним, от чего особенно остро чувствуется весь день, который я только что прожила.

— Мам, а он динозавра не потерял? — спрашивает Миша из комнаты.

— Не потерял.

— Я же говорил.

— Что именно ты говорил?

— Что ему можно доверять.

Я молчу.

— Мам?

— Что?

— Ты чего такая грустная?

Я ставлю кружку на стол.

— Устала.

— А он?

Вот это простое «он» почему-то задевает сильнее, чем должно.

— Кто?

— Ну он. Дядя Сте… Степан.

Я опускаю глаза в кружку.

— Наверное, тоже.

Миша удовлетворенно кивает и убегает обратно к себе. Для него этого ответа достаточно. Для меня — нет.

Я остаюсь на кухне одна. Сижу за столом, смотрю в темное окно и слишком ясно слышу его голос у окна.

Я презираю людей, которые улыбаются в лицо, а за спиной подсовывают дрянь… И в моем окружении таких людей не будет.

Я должна войти к нему в доверие. Именно этого от меня хочет Корсаков. Я должна стать удобной. Полезной. Безопасной. Такой, чтобы он перестал ждать удара. И с каждой новой встречей мне все труднее называть это работой.

Я провожу ладонью по лбу и закрываю глаза. Мне нельзя втягиваться. Нельзя жалеть. Нельзя начинать видеть в нем больше, чем нужно. Только проблема уже не в этом.

Я должна войти к нему в доверие по заданию Корсакова, а вместо этого все больше боюсь это доверие потерять.