Глава 20

Ян

Мое решение окончательное. Этот санаторий, с его ветхим обликом и накопившимся хламом, будет снесен. На его месте я построю роскошный элитный отель. Место превосходное, с живописным лесом, идеально подходящее для создания зон отдыха, которые, несомненно, привлекут сюда множество обеспеченных гостей. И, что самое важное, я избавлюсь от всего местного, что торчит здесь из каждой щели.

То, что я увидел за два дня пребывания и наблюдаю сейчас, выходит за рамки всякого понимания. Это просто невообразимое сочетание деревенской простоты, архаичности и полного отсутствия вкуса. Такое сейчас никому не нужно и абсолютно точно не продается.

Пение и какофония расстроенных инструментов местного ансамбля просто убивают мои уши.

Но глубокие размышления прерывает Римма:

— Ян, какая прелесть, посмотри, как это трогательно! Директор заболела, а жених лечит ее песнями. Разве это не похоже на сказку? — шепчет она, привычно ласкаясь ко мне.

Римма меня полностью устраивает. Она всегда меня успокаивает. Мне нравится, когда мне угождают. Она никогда не спорит, не вмешивается в мои дела и не лезет куда не следует. Единственный раз она ослушалась меня — приехала сюда. Но в целом, я думаю, это поможет мне быстрее завершить начатое.

В остальном Римма — идеал. Она никогда не возражает, всегда поддерживает и знает, как вести себя в обществе.

Совсем не то, что грубая, невоспитанная, наглая и развязная особа — директор этого оздоровительного сарая! Кошмар!

Она невыносима! Демонстрирует свои прелести, носит такие короткие юбки и шорты, что выглядит скорее как проститутка, а не как руководитель. И чем дольше я на нее смотрю, тем сильнее во мне закипает гнев. А этот ее «дровосек»⁈ Этот петух, который появляется здесь уже второй раз за сутки, словно на работу ходит. Где такое видано? Это недопустимо и совершенно непрофессионально.

Полудурок недоделанный, еще бы кузов набил подсолнухами…

Присутствие дровосека здесь, его самодовольная ухмылка, его навязчивое внимание к этой… (вздыхаю про себя) женщине — все это вызывает у меня лишь отвращение. Они словно олицетворение всего того, что я намерен уничтожить. Этот их «сказочный» мир, построенный на дешевых мелодрамах и показной простоте, должен рухнуть.

Я приехал сюда не для того, чтобы любоваться их наивными представлениями о счастье. Я приехал, чтобы взять свое. И это место с его потенциалом, с его красотой и природой не должно быть запятнано их вульгарностью.

— Аглая Людвиговна, можно это как-то прекратить?

Засовываю руки в карманы, не сводя с нее глаз. Она, конечно, очень эффектная, но с ней просто невозможно находиться рядом. Раздражает до чертиков.

Внутри меня нарастает напряжение. Этот диссонанс между моим острым умом, решимостью, интеллигентностью, принадлежностью к высшему слою общества и их беззаботной легкостью просто невыносим. Мне хочется, чтобы они исчезли. Чтобы их смех, их песни, их жалкие попытки создать видимость счастья развеялись в воздухе, как дым.

Я подобное терпеть не могу.

— Игнат, быстро грузи всех обратно в кузов и уезжайте отсюда! — шипит она сквозь зубы, топая ногой. — Я на работе!

— Но ты же заболела, любимая. Как же так?

«Любимая»…

Закатываю глаза. Неужели этот деревенский мужлан не понимает, насколько жалко выглядит? Эти его закатанные рукава рубашки… Просто отвратительно.

— Аглая Людвиговна, если вы заботитесь о своих отдыхающих, то должны понимать, что подобный цирк очень мешает!

Она, мотнув волосами, словно отбрасывая что-то ненужное, разворачивается ко мне. Взгляд — вызов, прямой и дерзкий. И в этот момент внутри меня что-то вспыхивает. Непонятное, горячее, как будто кто-то подносит спичку к сухой траве.

Моя реакция настолько сильна, что даже неловко. Будто в груди разгорается постыдный пожар, а я совершенно не хочу этого.

Этот пожар, начавшийся так внезапно, пугает своей необузданностью. Он не похож на привычные, понятные чувства — ни на страх, ни на гнев, ни на простое влечение или привязанность. Это что-то первобытное, дикое, что-то, что заставляет кровь бежать быстрее, а дыхание — сбиваться с ритма. Я чувствую, как он пожирает меня изнутри, оставляя после себя лишь пепел прежнего спокойствия. И самое ужасное: глядя на нахалку директрису, я не знаю, как его потушить.