Глава 28

— Аглая Людвиговна, вы уверены, что это поможет? Я боюсь, что мы разозлим его еще сильнее, — щебечет Вера. — Станет еще хуже!

Я невольно сглатываю, ощущая, как по спине пробегает холодок. В просторном зале ресторана царит атмосфера дорогой сдержанности: приглушенный свет, мягкие кресла, приятная музыка. Идеальное место для деловых встреч, но никак не для коллективного визита делегации из провинциального санатория.

— Куда уж хуже-то?

— Ну я не знаю.

— Вера, нас уже выставили на улицу.

— Понятно, — грустно вздыхает подруга.

Обернувшись, вижу за спиной взволнованные лица коллег. Все они, как и я, понимают, что от этой встречи зависит будущее их работы. Но при взгляде на роскошный интерьер и надменного администратора, сомневающегося в нашем праве здесь находиться, уверенность тает с каждой секундой.

— Мы на минуточку, — звучит как жалкое оправдание в ответ на его удивленный вопрос.

— Но такой толпой нельзя. Если вы не уйдете, я вынужден буду вызвать охрану.

В отчаянной попытке выиграть время, я хватаю на руки плачущего малыша, и направляюсь к столику, за которым восседает Бестужев. Его лицо, и без того не отличавшееся приветливостью, при моем приближении мрачнеет еще больше. В его взгляде читается явное недовольство, и я понимаю, что сейчас начнется самое сложное.

— Держите! — сую ему ребенка.

— Это что такое?

— Это внук Зои Никитичны. Его мать находится в декретном отпуске, отец их бросил, малышу нужна одежда, памперсы, баночки с овощами, все дела… Бабушка помогала дочери, работая в нашем санатории. Но, так как вы всех нас выгнали, теперь ребенок орет от голода.

Бестужев не сводит с меня глаз, словно затаил дыхание. Ребенок продолжает надрываться, но его крик, кажется, не достигает слуха моего начальника.

— Мы как-то выросли без памперсов, Аглая Людвиговна, и ничего, до сих пор живы, — произносит он.

Несмотря на плохое самочувствие, я держу спину ровно. Моя задача — сохранить нам всем работу, и я пытаюсь.

— Правда? — вырывается у меня. — Надо было дать его вам без памперса. Тогда бы он пометил вас, и, возможно, вы бы заговорили иначе.

Мужики за столом смеются, а Бестужев прищуривается.

Все вокруг немного расплывается. Я так и не смогла долечиться. Но как можно думать о себе, когда вокруг происходят такие события?

— Вы, Аглая Людвиговна, как всегда, не умеете общаться с начальством. Дипломатия — это совершенно не ваше, — слышу я в ответ.

— Мы не уйдем, пока вы не откажетесь от идеи сноса нашего санатория, — звучит мой решительный голос.

Наши взгляды встречаются. Мы словно сверлим друг друга. И это странно: я его ненавижу, но, когда он так близко, кожу покалывает от смешения эмоций и ощущений.

Делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Мне нужно собраться. Мне необходимо найти слова, которые смогут пробить эту его броню. Но, пока я смотрю в его глаза, я чувствую себя уязвимой, обнаженной. И это пугает меня больше всего.

— Заберите ребенка! — командует босс.

Мать малыша, словно раненая птица, бросается к Бестужеву, забирает ребенка, покачивает его, а босс непоколебим. Его холодный и пронзительный взгляд все также сверлит меня насквозь.

— Мое решение окончательное. Я снесу ваше здание.

Волна изумления и ужаса прокатывается по толпе моих работников. Воздух заполняют оханье и шепот. А мне словно выбивают из-под ног опору. Невыносимая слабость сковывает тело. Я покачиваюсь, не в силах удержать равновесие. Нервное перенапряжение, ядом растекающееся по венам, лишь усугубляет мое состояние. Внезапно грудь сдавливает мучительный кашель, будто кто-то сжимает легкие в тисках.

Бестужев не сводит от меня глаз. Кажется, он ловит каждое мое движение, наслаждаясь моей беспомощностью.

Его взгляд — это не просто наблюдение, это демонстрация власти, торжество над моей хрупкой реальностью. Он видит, как мои колени подгибаются, как дыхание становится прерывистым, как мир вокруг начинает расплываться. И в этом его наслаждении есть что-то от хищника, наблюдающего за своей жертвой.

— Аглая Людвиговна, вы здоровы? Вы точно поправились? Вы уверены, что вам не показан постельный режим?

— Не ваше дело!

— Вы правы, мне нет до вас дела, но прямо сейчас вы медленно угасаете!

— Не переживайте! Обо мне есть кому беспокоиться!

— Похоже, ваш знахарь-абориген перестарался с подорожниками и примочками из полыни. Вместо исцеления вы, судя по всему, получили полноценное осложнение. Пора переходить от лесных рецептов к медицине!

— А я в шоке от того, что сделала ваша гламурная пиявка. Она оставила Веру одну в лесу, и та едва не погибла! Этого я ей никогда не прощу. Я обязательно найду способ отомстить за такое предательство и…

Я пытаюсь собраться, ухватиться за воздух, за что-то реальное, но руки дрожат, не подчиняясь. Кашель сотрясает меня, выбивая последние силы. Каждый вдох — это борьба, каждый выдох — стон.

— Вам нужно в больницу, немедленно! — он резко встает, его голос звучит властно, но в интонациях проскальзывает явное волнение. — Вы же сейчас сознание потеряете, чертова революционерка! Вы хотите умереть? Вы анализы сдавали? — в его словах звенит такая искренняя тревога, что это даже немного забавно.

Кашель накатывает новой волной, сильнее прежнего. Я задыхаюсь, мир сужается до этой боли, до этого удушья.

— Я никуда не пойду, пока вы не откажетесь от идеи разрушить мою жизнь!

Чувствую, что проваливаюсь в пропасть…

— Ненормальная! — Кажется, он подхватывает меня на руки. — И упрямая, как юная ослица.