Глава 5

— Я отлично вожу автомобиль, могу отвезти вас в город, — предлагаю, глядя на широкую спину босса.

Стараюсь не думать о том, что только что касалась этой крепкой мускулистой поверхности. И как волнующе она ощущалась под моими ладонями — такая сильная, упругая, словно высеченная из камня. А кожа… она была просто обжигающе горячей.

Бестужев медленно поворачивается и смотрит на меня с высоты своего роста, в его взгляде читается легкая брезгливость, словно я нечто неприятное, всплывшее на поверхность. Смотрю на него и думаю: есть ли у него жена? Кольца на руке нет, но это ведь не приговор. Не все любят обручальные кольца. Может, он просто не носит его. Мысленно соболезную несчастной.

— Вы действительно считаете, что я могу доверить вам свое физическое здоровье? После всего того, что вы тут натворили? — произносит он с явным раздражением.

— А что я такого сделала? — пожимаю плечами, искренне не понимая его реакцию. — Вы хотели фонтан — я вам фонтан, массаж…

— Я вас понял, — прерывает он, поднимая большую, сильную руку. — Но вы никогда не сядете за руль моей машины. Даже если солнце станет настолько большим и горячим, что испарит океаны Земли и сделает планету непригодной для жизни.

Приподнимаю обе брови одновременно, всем своим видом показывая, что не очень-то и хотелось. В коридоре у массажного кабинета повисает тишина. Мужчины вокруг нас перестают смеяться. Похоже, они так боятся босса, что собственные ошибки воспринимают как приговор.

Мне очень неловко из-за того, что все молчат, поэтому я снова обращаюсь к спине Бестужева:

— Как насчет позднего ужина? Мы приготовили для вас белужью икру, как вы и просили в своем райдере.

Он снова оглядывается. Черты его лица в профиль настолько гармоничны и мужественны, что кажутся идеальными. Жаль, характер у него никудышный, как кошачьи испражнения.

— Вы покрасили консервированную кукурузу в черный цвет? — предлагает свой вариант способа добычи мной деликатеса.

Я не сдерживаю смеха, он звучит громко и весело.

— Вы настоящий шутник, Ян Аристархович. Мне нравятся мужчины с воображением.

Он прищуривается и почему-то опускает глаза на мое декольте. Я чувствую, как его взгляд в очередной раз раздевает меня. Не люблю таких мужчин, они считают, что любая женщина, учитывая их деньги, статус и внешность, обязана упасть к их ногам.

— Говоря о том, что мне нравятся мужчины с фантазией, я имела в виду немного иное. Не в том смысле, в котором вы подумали. Просто, когда я решала, что делать с белужьей икрой, собиралась взять чернику, но вы предложили что-то более интересное.

— А вариант, где вы берете белужью икру на место белужьей икры, никак не рассматривался?

Как объяснить этому зажравшемуся типу, что я не могу потратить двадцать с лишним тысяч на его прихоть весом в сто грамм? Остается только смотреть на него и не дышать, надеясь, что до него дойдет.

— Я пойду спать, — властно заявляет Бестужев.

После чего отодвигает всех в сторону и направляется по лестнице к тому самому люксу, где журчит фонтанчик, а на потолке сверкают звезды. Мы спешим за ним. Громко хлопнув дверью, он исчезает внутри. Мужики расходятся по номерам, а я обнаруживаю Веру, сидящую на полу и обнявшую свои колени.

— Мне кажется, ничего у нас не получится!

— Пессимизм — это мировоззрение, основанное на негативном взгляде на жизнь! Надо бороться!

— Как бороться, Аглая Людвиговна? Ему же все не нравится! — хлюпает она носом, словно обиженный жизнью морской котик.

— Пока есть силы! — вздыхаю. — Я переночую напротив, вдруг посреди ночи ему что-то понадобится. Какие-нибудь редкие виды растений или китайский белый чай «Бай Ча» с молодыми почками и верхними листиками.

Подаю Вере руку, она, усмехнувшись и шмыгнув носом, вытирает глаза. А я желаю ей спокойной ночи и занимаю комнату напротив номера люкс.

Я могла бы пойти домой и доверить Бестужева администрации, но это так не работает. Недаром говорят: если хочешь что-то сделать хорошо — сделай это сам.

Надев коротенькую черную пижаму с рисунком из мишек и конфет, я ложусь поверх одеяла и закрываю глаза. «Утро вечера мудренее», — решаю я, надеясь на лучшее.

Но около двух часов ночи, я слышу четкий крик, похожий на рев разъяренного льва, и аж подпрыгиваю.

— Аглая Людвиговна!