Глава 22 Дмитрий

Немногим раньше

Самолёт снижается, плавно скользя по небу, и совсем скоро я буду дома. Чертовски сложная командировка получилась, с трудными переговорами, но я сам в нее сунулся. Грех жаловаться.

Снимаю наушники, пальцами разминаю переносицу, а в голове сам по себе выстраивается список целей и задач на ближайшее время. Загрузить себя работой – проверенный способ заглушить тоску и прояснить голову. Когда перед тобой чёткий план, всё кажется проще. А если в нём больше тридцати пунктов, не остаётся времени на ерунду.

Я только однажды справлялся со стрессом иначе. Слово какое странное, кощунственное даже. Тогда был не стресс, тогда случилась настоящая беда, которая разделила нашу жизнь на "до" и "после". Столько лет прошло, а сердце до сих пор кровоточит, пусть со временем оно у меня знатно загрубело.

Когда Юлю похитили, места себе не находил и, кажется, именно тогда разучился спать глубоко и сладко. Два дня она была в плену. Два грёбаных дня я не знал, что с моей женой и дико волновался о ребёнке. Потерял голову и готов был все отдать – фирму, бабки до копейки, собственную жизнь, почки – лишь бы с Юлей все было хорошо. Лишь бы ее не мучили. Не убили.

Именно в те дни я чётко осознал, что готов стать отцом, что это не сон, а реальность. Понял, как невыносимо сильно люблю Юлю, как нуждаюсь в ней. Тогда я вспомнил все молитвы, которые знал и нет. Какие-то наверняка придумал. Откуда только что взялось? И вера эта, и надежда, и всё сжигающая любовь. Я бормотал про себя просьбы богу, что-то обещал, требовал и снова просил. Но в итоге ещё вчера возможная реальность разлетелась в радиусе сотни километров грязно-серыми брызгами, как гнилая вода после упавшего в неё камня.

После освобождения Юля долго плакала, винила во всём меня, "Мегастрой", Стаса. О, Стаса она всей душой возненавидела, да так и не простила. Потому что никто из его близких не пострадал. В отличие от нашего сына. Врачи сказали, что у нас бы родился мальчик… мальчик.

Знаете, именно тогда я чуть не сломался под гнётом вины, под всем тем моральным дерьмом, которое навалилось вонючей кучей. Едва не сошёл с ума от бессилия. А ещё плакал… уходил подальше от наконец уснувшей, измотанной рыданиями Юльки, благо дом находился у кромки леса, бил кулаком в ствол кривой пихты – всё время одной и той же, – вымещал злость, обиду, ненависть на самого себя. Будто дерево хоть в чем-то провинилось. Бил, а после плакал, как ребёнок, уткнувшись лбом в испещрённую прожилками прохладную кору. Так пряно пахло хвоей, так сладко пели птицы, но всё это проходило мимо меня, в чёрную воронку всё хорошее проваливалось.

Я нашел каждого причастного к нашей беде. Это сейчас я правильный и порядочный, тогда я был молодым, злым и уничтоженным. Мне нечего было терять. Наказал каждого, причинил боль. Стало ли легче? Нет. Но земля определенно стала чище.

– Дима, выныривай уже наружу, – голос Стаса за волосы вытаскивает из глубокой задумчивости.

Мы вместе летали в командировку, и я рад этому. В моей жизни так мало по-настоящему преданных людей…

– О чём ты снова думал?

– О тендере.

– Врёшь, Дима, – цокает языком проницательный Стас и застегивает ремень, чувствуя приближающуюся посадку. – Если бы ты думал о тендере, у тебя не краснели бы глаза.

Касаюсь век, а в уголках глаз скопилось что-то подозрительно похожее на влагу. Неужели опять решил проронить скупую мужскую слезу? Да ну, к чёрту. Что-то я совсем расклеился в последнее время. Прознай журналисты или конкуренты, каким чувствительным может быть несгибаемый Поклонский, душу вымотают. Но здесь, на борту частного самолёта, так просто нырнуть в себя.

– Это от недосыпа.

– Да-да, – якобы верит мне Стас, – именно поэтому.

Лучшая черта Стаса – понимание. Даже то, что привёз ко мне Варю – это о нём, о понимании без слов. Правда, я едва не наорал на него после, но так, ничего серьёзного, просто психанул.

– Рыльский, сколько мы с тобой дружим? – спрашиваю, а Стас поднимает глаза от документов.

– Тридцать пять лет, – улыбается, снова похожий на того мальчишку, которым когда-то был. – Кажется, мы сдружились на почве того, что не могли решить, чем друг друга отметелить: совочками или формочками для песка.

– В итоге так и не подрались.

– Ни разу в жизни, – Стас взмахивает рукой, что-то сказать хочет, но так и не решается. С повышенным усердием собирает документы, сортирует их по кожаным папкам, складывает те идеально ровной стопкой.

– Ты нервничаешь? – спрашиваю, подавшись вперёд, а Стас бросает на меня мрачный взгляд.

– Не бери в голову, это я так… короче, не до этого сейчас. Олег тебе скидывал план на сегодня? Да? Отлично. Сейчас, значит, в головной офис рванем, а после нужно на котлован смотаться. Что-то мне не нравятся сроки, тянут парни.

Мы бы давно могли заниматься только кабинетной работой. Но фокус в том, что у меня не получается оставаться вдалеке от шумных строек, проектов, чертежей. Архитектор внутри меня противится.

Проект по строительству реабилитационного центра для детей, больных ДЦП, – из тех, которыми могу и буду заниматься от котлована до пуска в эксплуатацию, вложив каждую копейку из личного бюджета. Просто я так чувствую, и это важнее прочего. Конечно, всегда найдутся умники, которые всунут свой нос и увидят отмывание денег, купленный тендер и махинации с налогами. Потому что ничего другого видеть не способны. Кто-то скажет, что Поклонский прогнил до основания, потому пытается почистить карму. Да, Господи ты боже мой, если бы умел обращать внимание на таких умников, я бы ничего не добился. Привыкать ли мне к грязным методам некоторых журналистов? Нет.

Иногда я думаю, что совсем не этого хотел, когда горел своим делом. Журналисты, газеты, их вечные поиски сенсаций, жизнь на чужой открытой ладони – разве нормально к этому стремиться? Хайп – это не о строительстве важных зданий, не о застройке пустующих территорий жизненно важными объектами. Я ведь всего лишь хотел проектировать и строить дома, делать мир вокруг красивее, удобнее. Лучше. Всё течёт, всё меняется, архитектура – то, что остаётся в памяти потомков, что делает прошедшую эпоху осязаемой, понятной.

И снова понимаю, почему Варя ушла от меня, почему не захотела проходить через хайповое дерьмо. Очень понимаю, всё осознаю, только смириться не получается. Она всё равно будет моей, даже если весь мир будет против. Да и когда мне было не плевать на этот дурацкий мир?

– Что там со сроками? – отвлекаюсь, заменяя мысли о личном мыслями о работе.

– Да хрень какая-то, – Стас чешет карандашом затылок, распахивая одну из папок. – Последние экскаваторы пригнали на площадку ещё позавчера, а работа стоит. Не приступают!

– Место очистили? Инженерные конструкции выкопали и переместили?

– Ещё на той неделе! Техника простаивает, а это убытки.

Стас верен себе – экономист до мозга костей, голова которого забита цифрами и расчетами. А я просто не люблю, когда тянут сроки, словно они из смолы сделаны.

Рыльский тарахтит, хватаясь за разговоры о работе, но удивляет своей торопливостью. Так тарахтеть не в его характере. Смотрю на него внимательно, пытаюсь угадать, что в его голове творится, откуда нервозность, и вдруг он будто бы сдувается. Откидывается на кресло, крепко впивается длинными пальцами в подлокотники, и к моему удивлению суставы белеют.

– Дим, давай сегодня напьёмся? – предлагает и подкрепляет просьбу таким тоскливым взглядом, что у меня внутри всё холодеет.

– Похоже, не у одного меня дерьмо на душе.

Стас криво ухмыляется, черты лица становятся жёстче: заостряется подбородок и скулы, на виске бьётся синяя жилка.

– Просто давай поедем в бар. Или куда угодно, лучше даже на Луну. Иначе я кого-нибудь точно убью. Например, свою жену.

Всегда мирный и спокойный Стас удивляет внезапной кровожадностью.

– Не надо никого убивать, Стас. Не бери грех на душу, она этого не стоит.

Стас морщится, отводит взгляд. Знает, что я вижу его жену насквозь, вот только фокус в том, что я всегда позволяю людям совершать ошибки. Самим набивать шишки, даже если это очень близкие мне люди. Мы редко обсуждаем Настю, но если он считает, что хочет жить с ней, вот такой блудливой кошкой, то пускай. Он взрослый мальчик, сам всё понимает. Толку мне его в темечко клевать? Но, кажется, даже долготерпению Стаса приходит конец. Или любовь прошла, и мозги встали на место?

Его настроение мне не нравится. Молчаливость, задумчивость, морщины, прорезающие лоб… Друг плохо выглядит, разбитым и растерянным.

– Стас! – Сбрасываю ремень, резким толчком на ноги поднимаюсь и, обойдя разделяющий наши кресла столик, крепко хватаю Стаса за плечи. Встряхиваю, он от неожиданности удивлённо моргает, а я говорю, наклонившись ниже, и наши носы на одном уровне: – Не смей даже думать об этом. Никаких убийств, никакого насилия. Это не для тебя, ты другой. Потом жить не сможешь. Что бы ты сейчас ни думал, что бы ни чувствовал, это пройдёт.

Возвращаюсь на место. Долго молчим, я смотрю в иллюминатор, наблюдая за плавным снижением замолёта.

– Ты прав, Дима. Просто… ай, неважно! Давай напьёмся и побудем наконец нормальными мужиками. Пожуём пьяные сопли, пожалимся друг другу, – Стас горько смеётся, и столько отчаяния в этом смехе, во всей позе его. – Дим, ты же мне расскажешь, что у тебя с Юлькой? И с Варей? Мы давно просто не говорили за рюмкой чая.

– Вот любопытный чёрт, – усмехаюсь, покачивая головой. – Это всё слишком сложно, потому и правда, нам нужно напиться.

***

С котлованом всё обстоит не так критично, как казалось сначала. Работы, пусть с опозданием, но закипают, рокот техники оглушает, а прораб орёт на незадачливого парнишку в жёлтом жилете:

– Да мы за три дня его выкопаем, – надрывается прораб, – ковшовые буры где? Где?

Он ревёт так, что багровеет мясистая шея, а я подхожу и интересуюсь, при чём тут парень, если всю технику должны были заказать давно.

– Да заказали, Дмитрий Николаевич, – едва не плачет, – но я не проконтролировал! А эти придурки с адресом напутали. Ковшобуры в Е* ушли, и пока вернутся… Время потеряем, опять!

Прораб ещё бы долго материл всех и каждого, но я советую ему не кипятиться раньше времени и обещаю, что буры будут у него уже завтра к обеду.

– Как раз вовремя, да?

Восхищённый прораб прижимает каску к колесоподобной груди и, махнув рукой, убегает контролировать процесс. Я засовываю руки в карманы, смотрю на работающие экскаваторы, и такой покой на душе, такое расслабление в каждой мышце. Согласитесь, есть что-то невероятное наблюдать за тем, как на ровной площадке, поросшей бурьяном и засыпанной мусором, спустя время вырастает что-то полезное и нужное. Пройдёт пару лет, и здесь появится современный центр – самый лучший в стране, и сотни детей получат помощь. Ради этого стоит жить.

Когда-нибудь я обязательно привезу сюда Варю. Странные у меня желания, самому смешно. Девушек по ресторанам нужно водить, а не на стройплощадки. Но, мне кажется, она оценит.

В бар мы едем, когда все дела раскиданы по углам. Хотелось бы завалиться в первый попавшийся, как в старые добрые времена, но мы не в том статусе, чтобы пьяными мордами светить на потеху журналюгам. Потом не слезут, набросятся и все кости обглодают.

Охрана приезжает первой, проверяет каждый угол, и только после отмашки выходим из машины. Через боковую дверь, прочь от любопытных глаз, по винтовой лестнице прямиком в VIP-ложу. Пахнет пряностями и табаком, приглушённый свет создаёт налёт загадочности. Респектабельный мужской клуб, в котором курят сигары, пьют коллекционный виски и обсуждают многомиллионные контракты – отличное безопасное место.

Стас хмелеет быстро. Молчит, рассматривая носки своих туфель, мрачнеет с каждым выпитым глотком.

– Так не пойдёт, – говорю, жестом отправляя официанта. – Мы сюда вроде бы языками трепать приехали, а не тупо напиваться. Молчать мне комфортнее наедине с собой.

Стас шипит сквозь сжатые зубы. Откидывает голову, бьется затылком о подголовник, смотрит в украшенный софитами потолок, покачивая в бокале виски.

– Я никогда не думал, что сумею так возненавидеть кого-то. До отвращения, – глухо говорит, и приходится податься вперёд, чтобы расслышать. – Такая ярость в груди, отчаяние. Это очень сильные чувства, я не могу с ними справиться. И ненависть эта… она меня убивает, превращает в чудовище. Я его боюсь, Поклонский. Настю тоже видеть боюсь. Не справлюсь, голыми руками разорву. Это очень страшно – такое чувствовать.

– Я бы хотел сказать, что это нормально, но нет ничерта нормального в том, что мой друг горит, как факел и вот-вот потухнет из-за какой-то стервы.

– Наверное, – дёргается и, подобравшись, садится прямо. Делает большой глоток, снова за бутылкой тянется. – Я так любил её, Дима. Таким идиотом был. А ей… галерею ей, всё что хотела. На блюдечке, на ладони. Только бери!

– Она и взяла, – криво усмехаюсь.

– Взяла и правильно сделала. Я же не жалел бабок и сейчас на жалею, что потратил столько. Нужно быть последним ничтожеством, чтобы экономить на любимой женщине. Но мне обидно, мать его, что она решила, что может об меня ноги вытирать. И ведь вытирает! Совсем ошалела от любви, страх и совесть потеряла. Меня позорит.

Снова пьет. Подвигаю к нему ближе блюдо с закусками и жалею, что ничего серьезнее бутербродов и нарезок не заказали.

– Ты закусывай, а?

Не слышит. Плотину его молчания прорвало, и он, похоже, не собирается затыкать ее едой.

– Самое поганое, что я ведь не зверь. Ну, полюбила она другого, с кем не бывает? Отпустил бы, переболел. Но она ведь трахалась с ним и всячески через меня пыталась Баринова наверх пропихнуть. Куда это годится? Как лохом крутила, гадина. А этот Баринов… на корпоративе жену мою тискал, а потом руку мне жал, заискивал. У-у-у, ненавижу. Себя ещё больше!

– Если она не остановится, то всё это вылезет наружу. Тебя завалят предложениями об интервью и вопросами. Помнишь, что началось, когда Морозову жена рога наставила?

– Ад начался, – кивает, вспомнив. – Я не хочу этого. Мне не нужно такое внимание.

– Значит, работай на опережение, – пожимаю плечами. – Только без насилия. Настя хочет быть с сусликом? Любит его? Вот пусть и любит, только уже под своей фамилией. А дёрнется, фотки её голого зада во всех газетах страны окажутся. С того видео можно тысячу кадров вытянуть.

Стас сомневается, хотя и взвинчен до предела. Интеллигентный мальчик, которым он, в сущности, является, всем нутром противится. Но, похоже, злости в нём сейчас больше, чем интеллигентности.

– И да, – рассматриваю янтарную жидкость на дне своего бокала, а в ней будто бы огонь плавает. – Забери у неё галерею. А ещё лучше сожги.

– Дима, там же работы ни в чём не повинных художников, – качает головой, а я чертыхаюсь.

– Значит, нужно вывезти все картины до поджога, – смотрю на Стаса исподлобья. – Ну, либо просто отбери. Думай, Рыльский, думай.

Мы пьём, но у меня так и не получается напиться. Внутри срабатывает стопор, после которого спиртное в глотку не лезет. За разговорами трезвеет Стас, и ближе к десяти мы готовы ехать по домам. Ну, если бы у нас ещё оставалось понятие, что это на самом деле такое.

Стоит выйти на улицу, и алкоголь всё-таки бьёт по мозгам. Меня растаскивает на части от дикого желания увидеть Варю. Просто услышать её голос, узнать, что с ней всё хорошо. Я даже забываю, что она меня в чёрный список добавила, когда набираю её номер. А вспомнив, готов разбить телефон об асфальт, но вдруг на том конце провода раздаются длинные гудки. Хех, надо же. И такое счастье затапливает, такое облегчение.

– Варя, я чёртов идиот, но я так соскучился…

– Я… – вздыхает и мне кажется, что губы облизывает. Губы, которые помню в мельчайших деталях.

Киваю Стасу, указываю рукой на телефон, мол, разговор важный, а тот улыбается понимающе и неловко усаживается на заднее сиденье автомобиля. Паша, наш трезвый водитель, курит, глядя в сторону, а я отхожу подальше, прячусь в темноте.

– Ты тоже скучаешь, – сообщаю шёпотом и тихо смеюсь. – Иначе бы не снимала номер с блокировки. Ждала, что я позвоню? Но почему сама не звонила?

– Дима, это ничего не меняет. Сначала ушла я, потом отпустил ты. Так правильно.

– Правильно, – рявкаю. – Да плевать я на это хотел! Ты нужна мне и ты будешь моей. Пусть и не сейчас. Я отпустил тебя, но я тебя не бросил. И ты не смей меня бросать. Слышала? Только попробуй, я тебя выпорю.

– Я бы никогда не бросила, но…

– "Но" для слабаков, Варвара Сергеевна. Просто скажи, что скучаешь.

– Да, – тихонько вздыхает. – Очень, Дима. И почему все так не вовремя?

– Все случается ровно тогда, когда нужно, – улыбаюсь, точно идиот, да и похрен.

– Дима, но зачем ты за мной хвост приставил? – спрашивает, и голос ее дрожит.

В смысле?

– Какой такой хвост? – моментально трезвею и зачем-то осматриваю парковку. – Ты о чём вообще? Варя!

– Так это не ты машину послал следить за мной? Чёрная такая, с тонированными стёклами. Она от кафе за нами ехала, а теперь во дворе стоит, – поясняет сбивчиво, а я так крепко сжимаю в руке телефон, что корпус трещит. – Я думала, ты контролируешь меня или от чего-то уберечь пытаешься… ой, я ошиблась, да?

На место хмелю и короткой вспышке эмоций приходит спокойствие и чёткий план, который созревает в голове за секунды.

– Нет, Варя, это не я.