13. Точки над «и»

РЫКОВ – Бля-я-я, сука, какого хера! Рыков подходит к бару и достаёт бутылку виски. Он наливает на два пальца в стакан и залпом выпивает. В его голове бродят мысли, они налетают, сталкиваются, рассеиваются и возникают снова: «Я вроде чётко сказал что нужно делать и чего делать нельзя ни в коем случае. И? То есть она типа просто мне говорит да пошёл ты в пень? Или что это вообще значит? Ты поняла? Да поняла. А потом вот это всё. И что я теперь должен с этим делать?» Он снова берёт бутылку и наливает ещё виски, выпивает и слегка морщится, потом опускается в кресло, открывает ноутбук, смотрит в экран, пытается сосредоточиться. Ещё куча почты непрочитана… Через минуту он со злостью захлопывает крышку. Не лезет! Гул моторов за бортом и багровый закат над облаками не добавляют спокойствия. Его бесит, что он не может управлять временем и полёт длится слишком долго. Мысли крутятся вокруг одного и того же предмета. И предмет этот – Дарья. «Нет но это, блядь, что такое! Королева мебельной фабрики! Сама лучше всех всё знает. Подписала она, блядь, договорённости с трудовым коллективом. А кто тебя просил вообще-то это делать? Я тебе чётко сказал не лезь, я всё решу сам. Нет, теперь с этим соглашением я буду выпускать их блядские комплекты. А если откажусь, меня премьер на кол посадит, а Назаров, сука первый прибежит потроха мои жрать. То есть, конкретно так взяла меня и подставила. Хладнокровно и цинично. Прекрасно знала, что это будет серьёзной проблемой, но наплевала. Ради чего? Чтобы выглядеть добренькой в глазах сраных забастовщиков? Или набрать очки перед губернатором? Тупость просто, невероятно, блядь». Из кабины выходит пилот. – Роман Григорьевич, вы пристегнитесь, пожалуйста, сейчас в зону турбулентности войдём. Роман ничего не отвечает и не смотрит на пилота, он снова и снова прокручивает в голове свои думы: «Я ведь сам идиот. Как можно было доверить завод девчонке, идеалистке, которая жизни не знает, у которой детство ещё в жопе не отыграло. Рабочих она пожалела. А сколько этот Смирнов бабла за стачку получил она знает? Я и сам пока не знаю, но выясню, сука, обязательно выясню. Кто это затеял? Губер, наверное. Хочет руки погреть…» Роман проигрывает пустым бокалом долго смотрит на него, размышляя не налить ли ещё, но решает на этом остановиться. «Нужно будет иметь трезвый ум, когда прилечу», – говорит он сам себе. «Да и хер с ним, с этим заводом, по большому счёту. Разрулю я это дерьмо, и не такое разруливал, но она-то, блядь, я не понял вообще, что за заявочки? Типа, раз ты такой херовый, то иди лесом, или что? Что за детский сад? Нам, блядь, надо расстаться. Сохраним профессиональные отношения. Это что, типа или будет по-моему, или мы не вместе? Пиздец.» Рыков встаёт и наливает себе третий бокал. Лететь ещё два часа, а нервы уже на пределе и что с ней делать, с этой взбесившейся маленькой сучкой он не понимает… «Я ведь всё по-человечески объяснил. Нет хочет уйти. Ну, пусть уёбывает. Умолять, на коленях ползать я не собираюсь, точка. Все люди взрослые. Я ей чётко сказал как вижу наши отношения. Если согласна, всё, будь со мной и идём по жизни вместе. Не согласна – уматывай. Держать не буду». Роман начинает прохаживаться по салону взад и вперёд, поигрывая пустым бокалом. Самолёт трясёт из-за турбулентности, но он не обращает внимания. Это длится некоторое время, потом он останавливаться. – Полный отстой, – произносит он вслух и вдруг с размаху бросает пустой стакан в дверь, ведущую в кабину. Бокал рассыпается хрустальными брызгами, дверь тут же открывается и из неё выглядывает удивлённый пилот. – Роман Григорьевич, у вас всё нормально? – с беспокойством спрашивает он. Нормально, блядь… ДАША Он останавливается и исподлобья смотрит на меня в упор. Настоящее чудище из сказки. Из ноздрей идёт дым, из пасти вырывается пламя. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и быстро подхожу к рабочему столу, открываю кожаную папку, лежащую сверху, достаю лист бумаги и подхожу к Рыкову. – Вот, Роман Григорьевич, это соглашение, которое я подписала с Назаровым и Смирновым. – И что ты мне эту бумагу в лицо суёшь? – рычит он. – Знаю я уже всё про твоё соглашение! Какого хрена ты творишь вообще?! Я тебе сказал сидеть, прижав жопу, и ждать, пока я всё решу? А ты самая умная что ли? Куда ты лезешь со своими соглашениями? Я как теперь весь этот бред твой расхлёбывать должен? Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила со своим сраным соглашением, к херам собачьим! – Если честно нет, не понимаю, в чём здесь, так называемая, подстава. По сути, я погасила забастовку просто своим честным словом. – Своим честным словом? – разъяряется он. – А откуда оно может у тебя быть? Оно не подкреплено моим решением. Честное слово могу дать только я! Тебе реально ещё в школе надо поучиться, чтобы вот такую хрень не нести. – Вот вы, Роман Григорьевич, вашими словами и поступками мне очень чётко и недвусмысленно даёте понять, что мой профессионализм не ставите ни в грош. Сердце стучит и я ощущаю неприятное жжение в груди. Как же я ненавижу разборки и все эти «серьёзные» разговоры. Не разреветься бы… – Да какой у тебя профессионализм?! У тебя только розовые сопли в голове. Это и есть твой профессионализм. Дура я. Зачем вообще согласилась на эту должность дурацкую. Чтобы выслушивать обидные обвинения? – Ну вот, стало быть, на место директора вы меня поставили исходя не из профессиональных соображений, а из каких-то других, по всей видимости, сексуального характера. И если вы, хотя бы немного, самую малость, доверяли моим деловым качествам и умственным способностям, то уж наверное вы посмотрели бы, а что собственно я там подписала. Но вам достаточно информации от Назарова, который пришёл на всё готовенькое и сделал вид, что это его заслуга. Но он, так же как и вы, не потрудился вникнуть в суть. Вот же бумага. Я даю её прямо вам в руки, но вы и сейчас не хотите потратить и минуту на эту тупую безмозглую пробку, которую можно только по гаражам трахать. Он ведь даже не прочитал! И орёт на меня. Я его зад прикрыла, и вот такая благодарность. Несправедливость со стороны начальника – это обычное дело, но со стороны человека, которого любишь… Он просто разбивает мне сердце. – Что ты передо мной трясёшь бумажкой этой? Уже во всех газетах написано что ты пообещала расширить производство комплектов. – За газеты я ответить не могу, отвечаю лишь за то что написано здесь. А здесь написано то, что трудовой коллектив прекращает забастовку и откладывает решение острых социальных вопросов на три месяца. В течение трёх месяцев, насколько я знаю, вы не планировали ничего предпринимать. И вот я дала вам отсрочку. А взамен единственное требование. В случае если сокращение всё-таки будет, вы заранее сядете за стол переговоров. Но не сейчас, а потом и у вас будет целых три месяца, чтобы к этому разговору как следует подготовиться. И чем вам не нравится такая бумажка? Рыков выхватывает документ у меня из рук. – Дай посмотрю, – он несколько раз прочитывает короткий текст соглашения и поднимает на меня глаза. – А какого же хрена ты не могла сказать раньше?! – Раньше?! – у меня от возмущения глаза распахиваются. – Вы издеваетесь надо мной?! Раньше! Я только и делаю что пытаюсь вам об этом сказать! На почту вам тоже сбросила. Что мне ещё надо сделать, чтобы вы его прочитали, акт самосожжения устроить? – Ладно, допустим, – нехотя говорит он. – Я ещё всё проверю внимательно, но допустим, ты действительно права и здесь всё сложилось удачно. Но это не отменяет факта твоего своеволия. Я говорил не лезть сюда, но ты меня не послушала. Скорее! Скорее закончить этот чудовищный разговор и бежать отсюда! Как же это всё выдержать? – Ну, вы сами-то себя слышите, Роман Григорьевич? То есть я всё сделала правильно, но было бы лучше, если бы я молча смотрела, как завод летит в тартарары, потому что вы мне так сказали, не зная ни обстоятельств, ни личности человека, с которым я разговаривала. Я грамотно использовала ситуацию в вашу пользу, поставила на кон свою репутацию, но вместо того чтобы признать это и поблагодарить, вы продолжаете тыкать меня носом в несуществующую лужу. И всё это подтверждает лишь то, что вы относитесь ко мне, как смазливой дурочке, которой вы разрешили поиграть в директора завода. Но я вам не маленькая девочка, вообразившая себя директором. И я никакой должности и никаких подарков у вас не просила. И если уж вы поставили меня на эту должность, я буду выполнять её так, как считаю лучшим для дела. – Вот только, пожалуйста, не надо всё ставить с ног на голову. Это у вас очень хорошо получается! – У кого это у вас, Роман Григорьевич? Я чувствую одновременно обиду, гнев и растерянность. Мне хочется разреветься и убежать и не слышать его жестоких и несправедливых слов. Но нужно продержаться, чтобы освободиться от этой тяжёлой ноши… – У баб! Тема мне известная. Купи мне цацки, или я тебе не дам, дай мне завод, или мы расстанемся. – Да вы что такое говорите… – у меня даже дыхание перехватывает. И вообще, я чувствую себя так, будто вот-вот в обморок упаду. Во рту сухо, желудок режет, спасу нет, голова раскалывается. Зачем я всё это говорю, от споров нет никакого толка. Разве его можно в чём-то убедить… – Знаете, Роман Григорьевич, не вижу смысла продолжать разговор. Боюсь понять друг друга мы, всё равно, не сможем. Расстаться лучше как можно раньше, чтобы не было мучительно больно в будущем. Причины я вам назвала, и вы их признаёте. – Ну-ка, давай мне ещё раз по полочкам свои причины разложи, а то что-то я немножко недопонял. – Честно говоря, не вижу никакого смысла в том, чтобы повторять одно и то же тысячу раз. Но, раз вы с первого раза не поняли, повторю. Вы же выпили хорошенько, судя по запаху, может поэтому. Вы не доверяете мне в профессиональном смысле не потому, что я тупица, а потому, что не уважаете меня как личность. Я для вас всего лишь сексуальная игрушка, удовлетворившись которой вы переключитесь на что-нибудь другое. Возможно, вы пока и сами себе не отдаёте в этом отчёт, но это вполне очевидно. Ну и то, как вы ведёте себя со мной, как разговариваете тоже вполне определённо показывает, ваше отношение. Со временем всё это будет только ухудшаться. Давайте бумагу. Я беру у него из рук подписанное соглашение и отношу к столу. – Вот, она будет лежать в этой папке. А это ещё одна бумага, – протягиваю я ему лист. – Подпишите, пожалуйста. Холодная и неприступная. Ничего личного, только бизнес. А самой выть хочется, аж не могу… – Это что ещё? – Надеюсь на ваше великодушие и на то, что вы подпишете заявление по собственному желанию, а не станете увольнять за утрату доверия. Он берёт моё заявление и демонстративно разрывает на кусочки точки. Прямо как в низкосортной мелодраме. – Даша послушай меня, – говорит Роман и шагает в мою сторону. Но я отступаю и делаю предостерегающий жест. Всё слишком серьёзно для того чтобы спустить на поцелуйчиках. Так больше не пойдёт. – Роман Григорьевич. Поверьте для меня так будет лучше, да и для вас тоже. Только пожалуйста, не нужно сейчас за мной идти, и что-то пытаться объяснить. Просто спокойно обдумайте, что я сказала. Полагаю, вы согласитесь с тем, что я права. Я включаю компьютер и открываю свой план реорганизации. Он ещё не полностью завершён, но всё уже предельно ясно. – Меня это уже не касается, но вам может быть полезным. Если конечно, вы не предпочтёте слушать какого-нибудь Острякова. Здесь вы найдёте сравнительный анализ перспектив развития предприятия в случае сохранения производства одних только панелей и производства панелей совместно с мебельными комплектами. Думаю, это вас приятно удивит. Я беру сумку и направляюсь к выходу. На Рыкова, стоящего посреди кабинета, я не смотрю. Я стараюсь, чтобы по моему виду нельзя было догадаться, что творится у меня внутри. Мне нужно пройти всего несколько метров, но так, чтобы это было безукоризненно. Всего-то несколько маленьких метров. Я иду ровно, красиво и уверенно, словно вышагиваю по подиуму. На лице холодная маска, правда держать её невыносимо трудно. И когда я прохожу мимо Романа, оставив его позади себя, не выдерживаю и позволяю выкатиться двум большим слезинкам. Надо только дотянуть до двери. А там уже можно схватиться за живот и дать волю слезам. – Даша, – говорит Рыков. Я не останавливаюсь и не оборачиваюсь. Молча выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь.