14. Снег с летнего неба

Дома темно и уныло, я захожу и не зажигаю свет. Пусть будет ещё хуже. Телефон выключен. Не хватало мне только продолжения этого ужасного разговора. Я прохожу в комнату и падаю на диван. Сейчас лето, но р душе у меня идёт снег. Он падает и заметает всё, что было до сих пор, всю мою жизнь, покрывая белым, чистым и невинным слоем лебяжьего пуха. Хорошо, что мыслей нет, просто пустота и одиночество. Интересно, как долго я смогу просидеть вот так, глядя в одну точку? Наверное, долго. Мне не нужно думать о том, что со мной будет, о том что будет с заводом и со всеми нами. Мне можно вообще не думать. Это очень здорово. Хорошо. Не знаю как много времени я провожу в таком оцепенении. Должно быть порядочно. Мне даже приходит мысль, что я могу просидеть так до скончания времён. В груди зияет пустота. Бездна. Там, где было сердце, не осталось ничего… Я встаю, медленно иду на кухню и включаю чайник. Пока он греется я переодеваюсь в мягкую пижаму. Всё хорошо, всё хорошо, всё очень хорошо, говорю я себе. Не пытаюсь себя обмануть, просто повторяю как мантру, всё хорошо, не о чем переживать. Я завариваю чай с ромашкой, сажусь за стол и замираю над кружкой. Мысли пытаются вернуться к нашему разговору с Романом, но я не даю им ходу, одёргиваю себя и думаю о том какой же это чудесный и вкусный чай, как удобна моя пижама, и о том как замечательно мне будет в мягкой постели. Я конечно знаю, что всё это неправда, что хорошо мне будет теперь очень и очень не скоро, но пытаюсь уговорить себя и не дать окончательно расклеиться. Я долго пью чай, отгоняя мысли, что я сама во всём виновата и что надо было делать как он велит, и не надо было всё это ему говорить, и всё, возможно, было бы хорошо или даже замечательно. Но я всё испортила и вот теперь навсегда останусь одна, как та старуха у разбитого корыта. Я ложусь и накрываюсь одеялом и думаю, что сейчас усну и мне приснится что-нибудь хорошее, а завтра, как это всегда случается, проблемы уже не будут казаться такими ужасными, и даже могут совсем раствориться. В глубине души я понимаю, что ничего не решится и ничего не улучшится, потому что мы такие как есть. Человек – это такая странная штука, которая всю жизнь меняется но, как ни странно остаётся тем, кем всегда и был. Горбатого, как моя бабушка любила говорить, только могила исправит. Завтра первым делом поеду к бабушке, посижу с ней, поболтаю, и всё будет хорошо. Я долго вожусь, пытаюсь найти удобное положение, но удобных положений, кажется, для меня больше нет. Придётся с этим смириться. Я верчусь, не могу уснуть, во рту ощущаю не вкус ромашкового чая, а страшную горечь. И мне даже кажется, что она пропитывает всё моё тело и разум. И душу. Страшная горечь… Я уже начинаю понемногу проваливаться в сон, когда в прихожей раздаётся дверной звонок. Ну не надо, пожалуйста, уходи, у меня совершенно нет сил. Проходит не меньше минуты, но мой ночной посетитель не собирается сдаваться. Он трезвонит, как обезумевший и к нему подключается настойчивый стук. И ещё голос. Он что-то кричит. Совсем сошёл с ума, зачем эти бразильские мелодрамы, мы же не в кино… Мне приходится встать, потому что я не хочу, чтобы он перебудил весь дом. Но и впускать его я не собираюсь. Нет конечно, это абсолютно исключено. Я подхожу к двери. – Пожалуйста, прекрати это! Я уже сплю и не буду с тобой разговаривать. Я устала и сказать мне больше нечего, так что перестань трезвонить и уходи. – Даха, но это очень важно! Открывай давай ты там вообще чего? Спишь, что ли? Это же Вадечка. Что ему-то надо в такое время? – Что случилось? – через дверь спрашиваю я. – Тебя Рыков прислал? – Да блин, ты откроешь уже?! Или ждёшь пока соседи ментов вызовут? Давай скорее, в натуре! Ну вот чего ему надо, чего им всем от меня надо? Дайте мне спокойно умереть, хотя бы на время ночного сна. Я вздыхаю и открываю дверь. Ванечка врывается как вихрь, как пылевая буря. Я отхожу в сторону и пропускаю его внутрь. – Ты что, спишь уже? Что так рано? – Вымоталась, устала, – говорю я. – И уже вовсе не рано. А ты чего как на пожар? Что случилось-то? Позвонить не мог? – Так у тебя телефон выключен я тебе уже миллион раз позвонил! Ах, ну да, выключен… – Чай будешь? У меня с ромашкой. – Ты что, какой чай! Собирайся! Рыкова надо вызволять! – Откуда ещё вызволять, что за ерунда? – Блин, да говорю же тебе, его в мусарню загребли! – Ну что за глупость, что значит загребли? – Ну то и значит, ты что не понимаешь? Заломили руки, засунули в уазик и повезли в полицию. – Да говори ты уже толком, в какую ещё полицию? Что случилось? – Блин, Даха, ну ты чё такая тугая! Я же тебе говорю! Короче в баре в гостинице сидел твой Рыков. До него доебались два здоровых шкафа. Ну, или он до них, я начало не видел. В общем, там реально такие кинг-конги, две гориллы, качки какие-то, ваши местные крутые пацаны. – Не поняла, он что, подрался? – испуганно спрашиваю я. Этого только не хватало! Да что ж такое что с ним происходит? Это из-за меня! Это я виновата! – Подрался?! Да там такой замес был, вообще пипец. Сердце заходится в жутком страхе. – Он живой? – в ужасе спрашиваю я – Он-то как раз живой, говорю же, его приняли. – А вот за тех двоих я серьёзно обеспокоен. Потому что он их вообще не по-детски молотил. Короче, его менты скрутили, а их на носилочки и в больничку повезли. Я стою зажав рот ладонью. – Ну что ты стоишь-то? Давай собирайся скорее! Или ты в пижаме пойдёшь? – Куда собираться? – Ну как куда? В ментовку надо ехать. Объяснишь там кто ты такая, кто он такой. Короче, надо выдёргивать его оттуда. – Так может губернатору позвонить? Его попросить помочь? – Не, погоди, губера сейчас подключать не надо. Ты, может, сама всё разрулишь. Зачем ему лишнюю инфу давать? – Ну да, этому лучше знать поменьше. – Ну давай, погнали тогда! – И то верно, нужно торопиться. Ты, Вадечка, уже второй раз вовремя в нужном месте оказываешься, чуйка у тебя. – А то! – А ты знаешь в какое его отделение повезли? – Да знаю-знаю, шевели булочками. * * *– Я шевелю. Уже минут через пятнадцать мы подъезжаем к полиции. Я стою прямо напротив входа, через дорогу. Жду пока Вадечка разберётся с каршеринговой машиной. В это самое время дверь распахивается, и из неё выходит… Рыков в сопровождении полицейского майора. – Роман Григорьевич, – громко говорит майор, – вы на моих ребят не сердитесь, пожалуйста. Они ведь что, вызов пришёл, приехали, разбираться некогда, ситуация горячая. Ну вот и… а те два урода… они давно напрашивались никак мы их ухватить не могли, но сейчас благодаря вам… Там и видео с камер имеется, так что теперь они не отделаются! Я смотрю на Романа, на его сильную стройную фигуру, на порванный костюм и белую рубашку, испачканную кровью, на разбитое лицо, и все правильные слова, которые я сказала ему сегодня вечером, и все мои мысли, и все принятые мной верные решения оказываются где-то далеко в мутной пелене прошлого. Единственное, что я понимаю сейчас, это то что мне нужен этот мужчина и я люблю его. Майор продолжает что-то говорить, но я его уже не слышу, и Роман тоже не слышит. Он видит меня и в этот момент весь мир отодвигается становится неразличимым и исчезает в темноте. Сейчас существуем только мы вдвоём, разделённые полосой чёрного асфальта. Только он и я. Мы молча смотрим друг на друга и с летнего ночного неба второй раз за сегодняшний вечер падает белый снег. Такой белый, чистый и нежный. И совсем не холодный. А за кадром звучит волнующая мелодия и голос Джо Дассена. Та-да-да та-да-да-да та-да-да… Если б не было тебя, Ответь мне, для чего мне жить. Без надежд, без потерь, без тебя, Без любви во мгле бродить. Если б не было тебя, Придумал бы себе любовь, Как художник, чья кисть вновь и вновь, Являет к жизни краски дня… Это киношное видение длится одно лишь мгновение. Но, кажется, этого мгновения достаточно для того, чтобы многое понять о себе. Одновременно мы делаем шаг навстречу друг другу. Неважно, будем ли мы вместе или никогда уже не будем, но сейчас больше всего на свете я хочу прижаться к его груди. Однако мы не успеваем подойти друг к другу. Я слышу приближающийся рёв двигателя и визг тормозов. К нам подлетает большой чёрный джип. Он останавливается рядом с Романом так, что тот остаётся у меня на виду. Из джипа выскакивают два крепких человека в костюмах. Они подскакивают к Роману, хватают его под руки и запихивают в машину.