Глава 36. Вот это кино!

Дверь в кабинет Руслана Александровича приоткрыта, и я толкаю её плечом. Она поддаётся с едва слышным скрипом.

Надо вызвать мастера, чтобы он смазал петли.

— Ваш кофе, Руслан Александрович, — произношу я, переступая порог.

Кабинет утопает в утреннем свете. Солнце льётся из панорамных окон, расчерчивая паркет длинными золотистыми прямоугольниками.

— Наконец явилась, — приветствует меня мой босс.

Он сидит в своём огромном кожаном кресле, откинувшись на высокую спинку, и смотрит на меня исподлобья. Сегодня на нём безупречно белая рубашка без галстука.

Я подхожу ближе, ставлю поднос на край его стола. Мне приходится чуть наклониться, чтобы поставить чашку на безопасном расстоянии от стопки документов, и в этот момент взгляд Руслана Александровича скользит по моему лицу, а затем непроизвольно падает ниже.

Вот же, кобель.

Он задерживается на вороте моей блузки, проверяет, сканирует и хочет узнать, насколько глубоко расстёгнуты верхние пуговицы?

Есть ли там то, что можно разглядеть? Тот самый мужской автоматизм, который включается рядом с любой женщиной

Его ждёт разочарование.

Блузка застёгнута наглухо на все пуговицы.

Он раздувает ноздри. Поднимает взгляд. Щурится.

Я распрямляюсь, прижимаю к груди деревянный поднос. Дежурно и профессионально улыбаюсь.

А теперь надо немного Руслана Александровича подразнить.

— Может быть, вам принести сырники? — спрашиваю я.

В его глазах вспыхивает наивная, не прикрытая цинизмом растерянность.

— Какие ещё сырники, Ромашкина? — глухо спрашивает Руслан Александрович.

И сам того не замечая, быстро, машинально облизывает верхнюю губу.

Я едва сдерживаю улыбку. Угадала, мужик сидит злой и голодненький. На его виске расплылся синюшно-багровый синяк — вчерашний подарок от Вадима. И странное дело: этот синяк не уродует его. Наоборот, добавляет какой-то зловещей, хищной привлекательности

— Сырники, которые я сегодня утром готовила себе на завтрак. Часть у меня осталась, и я их принесла с собой.

Он моргает.

— Для меня? — переспрашивает он.

Его глаза становятся по-настоящему мальчишескими. Густые брови чуть приподняты, в уголках губ застыло что-то между удивлением и смущением? Этот пятидесятилетний мужик, который трижды был женат, который командует людьми и принимает решения на миллионы, сейчас выглядит как пятилетка, которому предложили вкусную конфету.

Сырники я, я на самом деле, взяла для себя на обед. Три аккуратных кругляша, подрумяненных до золотистой корочки, с ванилью и щепоткой корицы. Завёрнуты в пергамент, лежат в контейнере на дне моей сумки.

Но я смотрю на его растерянное лицо, на то, как в его глазах разгорается что-то детское, почти беззащитное, и киваю:

— Для вас, Руслан Александрович.

Я отправляю своего босса в нокаут чисто, красиво и без единого удара. Он сидит в своём огромном кожаном кресле, откинувшись на спинку, и смотрит на меня не мигая.

Я мысленно усмехаюсь. Как же легко манипулировать пятидесятилетними мачо, которые искренне считают себя хозяевами жизни. Всё, что нужно: немного кокетства и капелька заботы.

— Ромашкина, — наконец выдавливает он, и его голос звучит ниже обычного. — Ты сейчас… — Он сглатывает, встряхивает головой, и в следующую секунду его лицо снова становится каменным. — Прекращай.

Он отворачивается, делает глубокий вдох. Я вижу, как расширяется его грудная клетка под белой тканью рубашки. Выдох. Потом снова поворачивается ко мне, и теперь его взгляд — это сталь и лёд.

— Ты нарушаешь все границы субординации, — чеканит он. — Ты сначала целуешь меня, потом пишешь фривольные сообщения с утра, а теперь приносишь сырники. Как это, по-твоему, выглядит?

Я хмурюсь. В груди поднимается волна возмущения, смешанная с обидой.

— Так подождите, Руслан Александрович, — говорю я твёрдо, хотя к концу фразы голос предательски вздрагивает. — Вы избили моего бывшего мужа, — продолжаю я, чувствуя, как щёки начинают гореть, — а после поцеловали. Это вы нарушаете все границы субординации.

— Ты меня спровоцировала, Ромашкина, — медленно произносит мой наглый босс, и ноздри его раздуваются. — И спровоцировала ты меня специально. Чтобы окончательно добить своего бывшего мужа. В тебе никакой жалости к бедному мужику.

Он делает зловещую паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— А я тебя опять пожалел.

Прищуриваюсь, чувствуя, как обида разливается по груди горячей, тяжёлой волной. Козлина!

— Значит, никаких вам сырников, Руслан Александрович, — отвечаю я сипло. — Я поняла.

Разворачиваюсь на носочках. Спина прямая, плечи расправлены. Иду к двери, и в голове только одна мысль: только не споткнуться, только не упасть сейчас, только не показать, как сильно меня задели его слова.

Я почти у выхода. Пальцы касаются холодной бронзовой ручки. Останавливаюсь.

И что? Я так и уйду? Оставлю этого напыщенного индюка наедине с его чувством собственного достоинства? Позволю ему думать, что он победил в этой словесной перепалке? Что он снова поставил меня на место, а я покорно проглотила обиду?

Медленно оборачиваюсь.

Руслан Александрович застыл с чашкой кофе у рта. Видимо, решил закрепить победу демонстрацией того, что пьёт моё адское пойло с королевским спокойствием. Замечает мой взгляд. Щурится с угрозой.

— Ты свободна, Ромашкина. Иди работай.

Если я в молодости не была стервой, не была роковой красоткой, перед которой мужчины падают ниц, то в сорок шесть лет я могу себе это позволить. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас.

Твёрдым шагом, громко постукивая каблуками, возвращаюсь к его столу. Кладу поднос на столешницу.

— Значит, вы, Руслан Александрович, у нас очень жалостливый мужчина? — спрашиваю я, иронично растягивая слова.

Он ставит чашку на стол.

— Да, — угрюмо говорит он. — Что-то я стал очень жалостливый. Сам удивляюсь себе.

Я расплываюсь в улыбке.

— Тогда, Руслан Александрович, — говорю я, — вы обязаны ещё раз меня пожалеть.

Его брови ползут вверх. Зрачки расширяются, и понимаю: он услышал что-то совсем другое. Вот же извращенец.

Я медленно обхожу стол.

Руслан Александрович медленно разворачивается в кресле в мою сторону. Лицо каменное, но на скулах играют желваки.

— Ромашкина, — глухо говорит он, — я бы тебя попросил не приближаться ко мне.

Я делаю шаг. Встаю между его широко расставленных ног.

— А вы что, Руслан Александрович, боитесь меня?

Наклоняюсь, упираясь ладонями в подлокотники его кресла. Чтобы моя поза выглядела одновременно угрожающе и соблазнительно, мне приходится привстать на носочки. Мой рост не позволяет красиво и эффектно нависать над ним, но я стараюсь. Плечи расправлены, взгляд напрвлен в его удивленные глаза.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет власти, нет высокомерия. Есть только озадаченность.

— Пожалейте меня, Руслан Александрович, — выдыхаю я прямо в его лицо. — На три миллиона.

— Ромашкина, — хрипло, слегка запинаясь, говорит он. — Что это у тебя за метафоры такие… витиеватые?

— Мне угрожает мой бывший муж, — поясняю я, и в этот момент Руслан подо мной зло дёргается.

Вместе с ним дёргается и кресло. Движение и мне передаётся по инерции. Я теряю равновесие. Мир наклоняется. Я вскрикиваю, хватаюсь за воздух, но поздно — ноги подкашиваются, и я начинаю падать.

Руслан подаётся ко мне, его руки взлетают, чтобы схватить меня за талию, но я уже сползаю вниз. Колени ударяются о паркет, я заваливаюсь вперёд, и мои руки сами собой обхватывают его за торс, лицо утыкается в его напряженный каменный живот.

Его ладони прижаты к моим плечам.

Пахнет от Руслана терпко и горько. Его живот под моим лицом неожиданно вздымается от прерывистого вдоха.

— О господи, — раздаётся испуганный женский голос от двери. — Руслан, мы не вовремя?

— Вот это кино, — произносит второй голос, в котором слышится плохо скрытое веселье. — Жаль, Викуся не видит, но лично я ей всё в подробностях расскажу. Встречу в аэропорте и сразу всё расскажу.