Глава 37. Чудеса

— Дверь с той стороны закрыли! — угрюмо и властно рявкает Руслан.

— Ой, какие мы злые, Руслан! Надо запираться!

Я продолжаю сидетьна полу, уткнувшись лицом в живот Руслана Александровича, и пытаюсь не дышать. Вообще. Совсем. Будто это поможет мне исчезнуть.

Я задерживаю дыхание до тех пор, пока в лёгких не начинает жечь.

Его ладони на моих плечах слабеют. Медленно, будто нехотя, он убирает руки.

Я отстраняюсь.

Сначала поднимаю голову. Мои щёки горят так, что, кажется, сейчас начнут плавиться. Я смотрю на Руслана Александровича снизу вверх. Он сидит в своём огромном кожаном кресле, мрачный и молчаливый.

Густые брови сведены к переносице, на скулах ходят желваки.

Я отползаю. Неловко, неуклюже, упираясь ладонями в холодный паркет. Всего на полметра.

А потом силы меня покидают.

Я просто сижу на полу, поджав под себя ноги. Юбка задралась выше колен. Моя причёска, которую я так старательно зачесывала и строго зализывала, наверняка превратилась в нечто ужасное. Пряди, выбившиеся из пучка, щекочут шею.

Лицо Горит так, что мне кажется, что если я сейчас дотронусь до щеки, пальцы обожгутся.

Я не моргаю и смотрю на Руслана Александровича.

И он смотрит на меня мрачно прищурившись.

Его руки опускаются на подлокотники кресла. Его длинные, с чёткими суставами пальцы начинают медленно, ритмично постукивать по чёрной коже.

— Так, Ромашка, — начинает Руслан Александрович, — что это было только что?

Я шумно выдыхаю с присвистом. Я сижу на полу перед своим боссом, ошарашенная, уничтоженная и пристыжённая.

Вот тебе и «поиграла в стерву». Молодец, Ромашкина!

— Это ты попыталась меня заставить пожалеть тебя на три миллиона? — Руслан прищуривается сильнее. В уголках его губ появляется что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

Я кашляю и виновато прочищаю горло.

— Я… Я хотела поиграть в стерву. И, как обычно, у меня ничего не получилось.

Руслан Александрович клонит голову набок. Усмешка становится шире, открывая ровные белые зубы. Он откидывается на спинку кресла.

— Так ты у нас, — он делает паузу и продолжает с привычным ему превосходством, — сырниковая стерва?

— Ой, — фыркаю я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, смешанная с обидой, — вам не понять тонкую женскую организацию, Руслан Александрович!

Откидывает голову на высокую спинку кресла и смотрит в потолок, где играют солнечные блики, отражённые от хромированных светильников.

Я, наконец, прихожу в себя. Упираюсь дрожащими ладонями в паркет, поднимаюсь. Стараюсь сделать это грациозно и элегантно. Я должна с достоинством выйти из неловкой ситуации.

Получается у меня, конечно, очень плохо.

Колени дрожат. Руки трясутся. Когда я выпрямляюсь, меня ведёт в сторону, потому что слишком резко вскочила и кровь отлила от головы. Выставив вперёд руки, хватаюсь за край его столешницы.

Я замираю в этой позе: спина выгнута, руки упёрты в стол, попа приподнята немного назад.

Мне нужно несколько секунд, чтобы выровнять дыхание и перестать чувствовать, как мир вращается вокруг меня.

— Надо признать, Ромашка, — задумчиво говорит Руслан Александрович, — у тебя какая-то своя, женская, душевная организация.

Я медленно поворачиваю к нему голову.

Он сидит в кресле, развернувшись ко мне. Его взгляд скользит по моему лицу, а затем опускается ниже. На спину. На талию. И застывает на моей пятой точке. Я застыла в очень провокационной позе.

Но я не специально, блин! Когда я хочу специально, у меня ничего не получается!

Я открываю рот, чтобы одёрнуть Руслана Александровича, сказать что-то резкое, колкое, поставить на место этого наглого, бессовестного…

Но я резко замираю, потому что мой взгляд падает на его ширинку. Тонкая ткань тёмно-серых брюк натянута, и под ней отчётливо и безошибочно прослеживаются очертания его возбуждения. Я не могу отвести взгляд. Не могу моргнуть. Не могу даже пошевелиться. Очертания внушительные. Более чем.

Я забываю, как дышать. В висках начинает пульсировать кровь.

Потом я испуганно крякаю, выпуская из себя весь воздух разом и в диком женском шоке резко отступаю от стола.

Трясущейся рукой показываю в область его мужского достоинства.

— Ну что вы себе позволяете, Руслан Александрович?! Как это… понимать?!

Он приподнимает бровь.

— Я? — его голос звучит глухо, с угрозой. — Я сидел себе спокойно, — Он делает паузу. Смотрит на меня. Хмурится. — Это ты, — стискивает зубы так, что на скулах вновь ходят яростные желваки, — ты, Ромашкина, провоцируешь меня, чтобы я тебя опять пожалел.

Он подаётся вперёд в кресле. Кожа под ним скрипит. Локти упираются в колени, и он смотрит на меня снизу вверх.

— И ты не поверишь, Ромашкина, — его голос становится тише, — я сейчас проявляю невероятные чудеса мужской сдержанности и самообладания.

Я сглатываю.

— Я… — голос сбивается, я начинаю запинаться, — я вас поняла.

Медленно отступаю назад. Каблук стучит по паркету. Ещё шаг. И ещё.

— Конечно, — продолжает он, не сводя с меня взгляда, — ты за это должна быть благодарна даже не мне, а моим бывшим жёнам.

Я киваю слишком быстро и слишком усердно.

— Я им очень, очень благодарна. И вам… тоже… за ваши чудеса…

— Поэтому иди, — он выпрямляется, откидывается на спинку кресла и сцепляет пальцы на животе, — приготовь им кофе. Займи их весёлой и непринуждённой беседой. Я уверен, они не ко мне пришли. Они пришли посмотреть на тебя, Ромашка, чтобы потом тебя дьявольской троицей перемыть тебе все кости. Поэтому ты уж постарайся.

— Я им объясню, что они всё не так поняли.

— Не надо ничего им объяснять, — он начинает медленно покачиваться в кресле, и в его глазах загорается что-то опасное и хищное. — Почему бы мне действительно не подразнить Викусю?

— Но зачем? — шепчу я.

Он усмехается жестоко:

— Может быть, я хочу её вернуть.