Глава 42. Это мои сырники!

Сижу в кресле за своим рабочим столом и медленно покачиваюсь. Кожа подо мной поскрипывает, подстраиваясь под мой возбуждённый, перенапряжённый и злой ритм.

Раздражённо постукиваю пальцами по кожаным подлокотниками и в очередной раз делаю дыхательную гимнастику. Я должен немедленно успокоиться.

Медленный, глубокий вдох, чтобы лёгкие наполнились до отказа. Задерживаю. Раз, два, три, и такой же медленный выдох. Напряжение в груди чуть спадает, но давление в паху — нет.

Чёрт бы побрал эту Ромашкину!

Делаю ещё один вдох. Закрываю глаза.

Вместо того чтобы расслабиться, я вижу скромный облик Ромашкиной: серо-зелёные глаза, которые смотрят на меня с вызовом и насмешкой, а потом будто в реальности чувствую на лице её дрожащие, тёплые и почти невесомые пальцы, которые ощупывали моё лицо вчера вечером.

Я вспоминаю, как прошлой ночью целовал её.

Её губы были такими мягкыми и податливыми. Она сначала замерла от шока, а потом… потом не сопротивлялась. Я чувствую этот вкус снова, будто это было всего секунду назад. Во рту становится влажно. Язык машинально облизывает нижнюю губу.

Давление внизу становится болезненным. Ткань брюк натягивается, сковывает, и я вдыхаю ртом, пытаясь собрать себя в кучу.

Резко распахиваю глаза.

Солнечные блики пляшут на полированном дереве стола. В кабинете тихо. Крепко сжимаю подлокотники.

Шумно вдыхаю и с рыком выдыхаю:

— Быстро успокоился.

Будь мне сейчас лет двадцать — двадцать пять, я бы просто затащил эту подлую и коварную Ромашкину к себе в кабинет, игнорируя её кокетливые протесты.

Взял бы её прямо на этом столе. Скинул бы бумаги на пол, разложил бы её на тёплом дереве, задрал бы эту её скромную юбку…

Сглатываю.

Стоп.

Мне уже давно не двадцать пять и я могу сдерживать свои нелогичные порывы к сомнительным женщинам. И к тому же я помню свои слова, которые адресовал Ромашкиной. «Не в моём вкусе», «Серая мышь», «Не первой свежести».

Хватит ей поцелуя. Пусть радуется. Больше я не позволю себе сорваться из-за её глупых и нелепых провокаций. Она специально меня дразнит и хочет мне доказать, что она ещё сводить мужчин с ума. Эти её сырники, сообщения, взгляды…

Просто бабы у меня давно не было. Вот и всё. Это Недоразумение нужно срочно исправить.

Буду думать, что Ромашкина — рыба с душком, и тогда внизу всё успокоится. Я должен вызвать в себе отвращение к Ромашкиной.

В кармане пиджака начинает вибрировать телефон.

Всё тело вздрагивает, будто меня током ударило. Вот до чего меня довела эта Ромашкина! До такой нервозности, что я уже дёргаться начал! Дожил!

Выхватываю телефон из кармана. Пальцы скользят по гладкому корпусу. Хмурюсь на экран.

Фотография Славика и надпись: «Сын Слава». Надо переименовать, а то записал я его как-то безлико и без любви. Надо не забыть. Так, стоп! Это, что, ещё за лишние сентиментальности из меня попёрли?!

Вздыхаю и нажимаю кнопку принятия вызова. Подношу к уху.

— Да, Слава, слушаю.

Голос у меня, кажется, звучит нормально и спокойно. По-деловому. Да, вот так и надо разговаривать с сыновьями, без лишних соплей и слюней.

— Пап, — голос Славика — шёпот. Такой осторожный, будто он партизанит в тылу врага. — Тут такое дело…

Пауза. Я слышу его дыхание, прерывистое и взволнованное.

— Как я и говорил, — продолжает Славик ещё тише, — мама из Праги вернулась.

Я приподнимаю бровь. В груди разливается тёплое мужское самодовольство. Не удержавшись, расплываюсь в улыбке. Процесс запущен, жертва проглотила наживку.

— И? — спрашиваю я равнодушно, хотя внутри всё ликует. — Вернулась и вернулась.

Теперь я точно знаю: сегодня вечером я сброшу напряжение. Ох, Викуся, держись. Я отыграюсь на тебе за все твои истерики, за все скандалы и за наш развод. Я тебя не пожалею.

Задумываюсь. Может, прикупить наручники? Или плеточку для плохой девочки Вики, чтобы она знала, что она за всё ответит.

А Славика сбагрим бабушке и дедушке. Он не будет против. Он же хочет, чтобы папа и мама опять были вместе.

— Пап, короче, — голос Славика становится ещё тише. Я едва различаю слова. — Она сейчас на кухне.

Замираю.

— Прикинь? — Славик, кажется, сам в шоке. — На кухне.

Мои брови ползут вверх. Вика и кухня — вещи совершенно несовместимые. Это как кошка и вода. Например, как я и утренние пробежки.

— Так, — говорю я медленно. — И что она там делает?

Повисает пауза. Слышно, как Славик сглатывает.

— Готовит, — выдыхает он, и в этом слове столько шока, будто он увидел инопланетянина.

Смотрю в потолок. Вика готовит. Вика на моей кухне. Что за бред?! Вот это её Ромашкина проняла! Так проняла, что Викуся готова сама стать хозяюшкой.

— Она приехала с огромной книгой, — продолжает Славик. — С рецептами и сейчас что-то там готовит. Меня выгнала. Сказала, чтобы я не мешался.

— Пап, — Славик, кажется, не дышит. — Ты когда вернёшься домой?

Смотрю на наручные часы. Стрелки показывают половину первого. Время обеда.

— Скоро буду, — говорю я, и в голосе проскальзывает предвкушение. — Жди.

Сбрасываю звонок. Убираю телефон в карман.

Встаю и одним лихим движением поправляю пиджак, одёргиваю полы.

Решительно иду к двери. Кабинет тонет в солнечном свете, паркет блестит, как зеркало.

Касаюсь бронзовой ручки и замираю.

Сердце пропускает удар. Потом начинает биться чаще, и кровь приливает к вискам. Сглатываю. Там же за дверью, сидит Ромашкина и поджидает меня.

Вот же…

Опускаю руку. Делаю шаг назад. Смотрю на дверь, как на препятствие, которое нужно преодолеть.

Так, Руслан. Успокойся. Ты же не мальчик, чтобы бояться красивую девочку.

Я делаю глубокий вдох. Задерживаю дыхание и читаю до пяти. Медленно выдыхаю.

Задерживаю дыхание ещё раз и решительно распахиваю дверь. Шагаю в приёмную.

Свет здесь мягче, чем в кабинете. Лампы дневного света заливают пространство ровным белым сиянием. Пахнет кофе, бумагой и ванилью.

Ромашкина за своим столом сидит подозрительно тихо. Я стараюсь не смотреть на неё. Иду к выходу, краем глаза вижу, как она замирает, когда я прохожу мимо.

Я не стану на неё смотреть, но я не в силах противостоять желанию оглянуться на неё. Медленно оборачиваюсь через плечо.

Она сидит за столом. Смотрит на меня. В одной руке держит пластиковый контейнер, а у губ замерла вилка с кусочком чего-то творожного и золотистого.

Делаю медленный глубокий вдох и мрачно спрашиваю:

— Ромашкина, — говорю я, и голос звучит глухо, почти рык. — Ты что, ешь мои сырники?