Глава 55. Напугал ежа

— Вот это у тебя хватка, Ромашкина, — сипло и напряжённо выдыхает Руслан.

Его голос вибрирует где-то у моего виска. Горячее дыхание обжигает кожу, и по моему позвоночнику пробегает предательская дрожь жара, но я давно не трепетная лань.

Буду играть сильную и суровую тётку до конца. Другая просто не справится с Русланом

— Ты сейчас либо мне моё хозяйство оторвёшь, либо выкрутишь. Нежнее, Ромашкина… Нежнее… Это же, в конце концов, больно…

Я прищуриваюсь. Мои пальцы всё ещё сжимают его достоинство. Судорога в кисти никуда не делась, и я ничего не могу с этим поделать.

— Во-первых, — говорю я тихо и раздельно, — Мое имя Нина.

Руслан замирает. Его кадык дёргается на жилистой шее.

— А во-вторых, — продолжаю я, — я попросила тебя молчать.

И он замолкает.

Не дёргается и не моргает. Похоже, правда боится, что я ему откручу “его лампочку”.

Пальцы уже онемели.

— Ты большой, седой и упрямый мальчик, — начинаю я тихо.

Руслан вздрагивает всем телом.

— Другими словами, Руслан, — я делаю паузу, наслаждаясь моментом, — ты эмоционально незрелый и инфантильный мужик.

Он открывает рот. Закрывает. Опять открывает. И закрывает. Ноздри раздувает.

— И ты меня боишься, — говорю я и делаю зловещую паузу.

Руслан шумно выдыхает. Он всё еще твёрдый под моими пальцами.

— Это, конечно, очень мило, что ты заговорила о страхе, — наконец выдавливает он хрипло, — но это ты сейчас должна бояться, а не я.

— Я тебе понравилась с самого первого взгляда, — игнорирую его ответ. — Поэтому ты сразу начал мне хамить. Именно поэтому ты сразу решил меня унижать.

Руслан поджимает губы. На его скулах ходят желваки.

— Я тебе нравлюсь, — продолжаю я твёрдо и без лишнего смущения. — Ты хочешь меня. Тебя буквально колотит от перевозбуждения.

Руслан с присвистом выдыхает.

— Но ты боишься, очень боишься признать того, что тебя, крутого властного мужика, тянет к серой мышке в разводе.

Руслан стискивает зубы так, что на скулах проступают белые пятна.

— И о, ужас, — я приподнимаю бровь, — у тебя встаёт на женщину после сорока. На её морщины, на тело не первой свежести. Ужас какой, да?

Он шумно втягивает воздух через нос. Его ноздри раздуваются, как у быка перед атакой.

— Это ведь совсем не статусно, верно? — я наклоняю голову набок, рассматривая его разъярённое лицо. — Такие, как ты, если и должны кого-то тащить в постель, то молодых и сочных, ведь только такими можно попонтоваться перед другими мужиками.

Я приподнимаюсь на носочках чуть выше. Теперь наши лица разделяют какие-то жалкие сантиметры.

— Но это никак не отменяет того, — говорю я почти шёпотом, — что ты хочешь меня до дрожи в пальцах.

Я делаю паузу. Руслан напряжённо сглатывает и опять не шевелится.

— И ты так этому яростно сопротивляешься, — продолжаю я, — что даже готов обратно сойтись со своей бывшей женой-стервой.

Я качаю головой и позволяю себе снисходительную улыбку.

— Это даже мило.

— Правда? — неуверенно и подозрительно спрашивает Руслан, потеряв контроль над своими эмоциями.

Его голос звучит так по-детски растерянно, что я едва не смеюсь ему в лицо, но тут важно не перегибать. Я не хочу его унижать.

Я хочу показать ему, как глупо он поступает со мной, с бывшей женой Викторией, сыном и с самим собой.

— Это так же мило, — медленно киваю я, — как, например, когда маленький четырёхлетний мальчик описался.

Ресницы Руслана возмущённо вздрагивают.

— А затем, — я выдерживаю театральную паузу, — он спрятался от мамы, чтобы та не увидела его мокрые штанишки.

Руслан медленно расширяет глаза. Его лицо вытягивается, и на нём проступает искреннее и неподдельное возмущение. Он такой пупсик сейчас.

Нельзя смеяться, нельзя.

— Ну, это перебор, Ромашкина, — шумно выдыхает он мне прямо в лицо. — Совсем обалдела…

— И когда ты признаешь, Руслан, — я продолжаю, не давая ему опомниться, — что тебе понравилась сорокашестилетняя тётка в разводе… — я делаю вдох, — тётка, у которой уже есть внучка… — ещё вдох, — и тётка, у которой из-за перемены погоды скачет давление…

Я раздуваю сердито ноздри.

— То тебе, мой дорогой, станет жить намного легче и проще.

Я чувствую, как мою руку отпускает. По предплечью проходит волна тепла и слабости. Пальцы вздрагивают, начинают разжиматься. Судорога уходит, и в этот самый момент глупый Руслан резко подаётся ко мне.

Он делает это слишком резко, и судорога возвращается. Пальцы мои вновь стискивают его богатство. Теперь уже сильнее прежнего.

Он с присвистом выдыхает и переходит на злой шёпот:

— Если я это признаю, то ты крупно влипнешь, Ниночка. Ни ходить не сможешь, ни сидеть.

Его глаза горят. В них плещется такая ярость, смешанная с таким откровенным, неприкрытым желанием, что у меня на секунду перехватывает дыхание.

Но я не показываю своего женского сладкого испуга перед грозными угрозами сильного большого мужика.

— Я ж тебя на части порву, — рычит он и сжимает кулаки.

Я хмыкаю и медленно, с театральной ленцой, приподнимаю бровь.

— Ну надо же. Напугал ежа голой жопой.

Руслан опять теряется. Его глаза расширяются, брови ползут вверх. Он недоумённо моргает. “Жопа и ёж” явно не вписывается в его сценарий и внашу словесную перепалку.

Вего голове сейчас с бешеной скоростью крутятся шестерёнки, пытаясь переработать то, что я только что сказала.

Я мило улыбаюсь.

— Я женщина в разводе, Руслан Александрович, — говорю я, растягивая слова, как ириску, — и у этой женщины уже очень, очень давно не было мужика.

Я улыбаюсь шире и не моргаю. Я знаю, что мужики боятся честных голодных баб. Хотят и боятся.

Мы для них, как злые пантеры, которые могут сожрать, но погладить очень и очень надо.

— Тут ещё вопрос: кто кого порвёт на части, — хмыкаю и опять перехожу на официальный тон. — Если вы не знали, Руслан Александрович, — продолжаю я с отстранённым, почти скучающим видом, — то у потасканных, как вы говорите, тёток после сорока начинается вторая дикая молодость. И нас уже ничем не испугать.

Руслан щурится. Его взгляд становится острым, как лезвие. Он медленно, очень медленно наклоняется ко мне.

— Вы меня плохо знаете, Нина Ивановна, — произносит он низко и интимно.

Он тоже переходит на имя-отчество. Он принимает мои правила игры?

— Я умею женщин пугать, — добавляет он, и в его глазах вспыхивает опасный огонь.

— Вот что-то я не верю, — с вызовом отвечаю я. — Девочек, да, но не тёток. Тётки на то и тётки, что мужик в их жизни перестаёт быть угрозой.

Руслан Александрович делает глубокий вдох. Его грудная клетка поднимается, расширяется. Он наклоняется ниже. Его губы почти касаются моих.

И я понимаю.

Ага!

Сейчас он схватит меня. Зажмёт в углу и страстно поцелует, чтобы «как следует напугать». Я вижу это злое и решительное намерение в его глазах, чувствую в том, как напряглись его мышцы, как его пальцы уже тянутся к моим плечам…

Но мы оба вздрагиваем, потому что в динамике над панелью с кнопками раздаётся хриплый мужской голос:

— Здравствуйте. На связи оператор по диспетчерскому обслуживанию лифтов Иванов Алексей Романович.

Руслан замирает. Его лицо возмущённо вытягивается.

Видимо, не только я решила проучить Руслана, но и сама Вселенная присоединяется к моему воспитанию великовозрастного подростка, который не знает как жить эту жизнь.

— Мужик, — хрипит Руслан Александрович, — ты не вовремя..

А я внезапно понимаю, что моя рука вновь принадлежит мне. Судорога ушла окончательно. Пальцы свободно разжимаются.

Я резко убираю руку за спину и невозмутимо отворачиваюсь от Руслана Александровича. Он шумно и зло дышит мне в висок, но я делаю вид, что совершенно не замечаю его.

— Нам в систему, — монотонно продолжает диспетчер Иванов Алексей Романович, — поступил сигнал, что лифт произвёл аварийную остановку.

— Да, Алексей Романович, — отвечаю я ровным, спокойным голосом.

Руслан продолжает шумно горячо и прерывисто выдыхать мне в лицо.

— Мы случайно нажали на кнопку аварийной остановки, — добавляю я с ангельской улыбкой. — Промахнулись…

На той стороне на секунду воцаряется молчание. А затем диспетчер скучающе интересуется:

— Баловались, что ли?

— Можно и так сказать.

Опять молчание, а затем диспетчер вздыхает:

— Вы же в курсе, что в лифтах установлены камеры? И, вероятно, за вашим баловством сейчас наблюдали охранники.

Я медленно поворачиваю и медленно поднимаю лицо на Руслана, который напряжённо смотрит на камеру в правом верхнем углу лифта.

Охрана видела, как я властно держала биг-босса за его мужскую гордость?

— Уволю, — Руслан одними губами говорит в камеру и злобно так щурится. — Всех к чертям уволю.

По плечам пробегают мурашки, и я понимаю, что мне нравится, когда Руслан командует, приказывает и угрожает.

Но главное, чтобы приказывал не мне, а другим.

Мной он должен не помыкать, а восхищаться. Меня он должен любить… поэтому тут уж без перевоспитания совсем никак.