Глава 59. И начала она с тебя… и со сладенького?!

Нарезаю медовик на аккуратные кусочки.

Три дня. Три дня я ничего не слышала о Руслане Александровиче. Ни звонка, ни сообщения, ни случайной встречи в коридоре. Только тишина, от которой у меня, кажется, скоро начнёт дёргаться глаз.

Может, Славику написать? Узнать, как у его отца дела? Он ведь тоже после макарон по-флотски загадочно замолчал.

И кому этот поварёнок решил готовить ужин? Неужели своей капризной мамуле? Эх, как же меня злит, что я ничего не знаю, что происходит в жизни Руслана.

Я тут же одёргиваю себя и с силой втыкаю нож в корж. Нет уж. Я гордая, смелая и решительная женщина. Меня так просто не сломить.

— Нина Ивановна, вы не хотите пригласить Павлика?

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд. Ирина Юрьевна закидывает в рот виноградину с общего блюда с фруктами и с громким, сочным хрустом её раскусывает. Сок брызжет ей на губы, она слизывает его кончиком языка и хитро щурится:

— Вы тут нам такой пир на весь мир накрыли.

Она обводит взглядом стол. Я сегодня для девочек принесла домашние манты, оливье, тонко нарезанная буженинаи и мой фирменный медовик — высокий, пропитанный, с золотистой крошкой по бокам.

Я задерживаю взгляд на этом великолепии и думаю, что вообще-то готовила я всё это вчера вечером с одной-единственной целью: заглушить мысли о Руслане.

Не помогло.

— Павлик сейчас за отчетом пыхтит, — говорю я и подхватываю чистую тарелку.

Я аккуратно, почти нежно накладываю кусочек медовика. Кладу рядом вилку.

— Отнесу ему на рабочее место. Зачем мужчину отвлекать от работы?

Я уже собираюсь развернуться, как вдруг краем глаза замечаю напряжение у окна.

Варвара Анатольевна застыла над своей тарелкой. В одной руке вилка, в другой — нож, и она с такой силой режет мант, что фарфор жалобно поскрипывает.

Я медленно разворачиваюсь к ней.

Она тут же отводит взгляд и поджимает губы.

Варваре тридцать пять. Брюнетка с приятными, аппетитными формами, которые она упрямо прячет под мешковатыми серыми пиджаками и юбками до колена. Волосы всегда собраны в тугой узел на затылке, из которого не выбивается ни единого волоска.

Лицо круглое, щёки румяные, а глаза серые. Она почти никогда не говорит о себе, не сплетничает и редко смеётся.

Сейчас от неё исходит такая волна напряжения, что я почти физически её ощущаю. Злится она на меня.

Я прищуриваюсь.

Варя отворачивается к окну.

Торопливо, пока моя решительность не испарилась, я подхожу к ней. Я молча забираю у неё тарелку с мантами.

Вместо мантов я вручаю ей тарелку с медовиком.

— Иди, отнеси Павлику, — говорю я тихо и заглядываю в самую глубину её растерянных серых глаз. — Пусть хотя бы чай попьёт, что ли.

Варя вспыхивает.

Румянец заливает её щёки. Она закусывает губу, и тупит глаза в тарелку.

— Он тебе нравится, да? — спрашиваю я шёпотом.

Варя резко вскидывает подбородок и шипит:

— Что вы такое говорите, Нина Ивановна!

— Так-так-так, — тянет Ирина Юрьевна.

Она отвлекается от фруктовой тарелки, и виноградина в её пальцах замирает на полпути ко рту. Брови ползут вверх. Она оглядывается на Варю и расплывается в хитрой, кошачьей улыбке.

— Вот тебе и тихоня наша.

— Вот Нина Ивановна что угодно придумает! — фыркает Варя.

Она вскакивает на ноги, подхватывает тарелку и торопливо, почти бегом, вылетает из кухни.

Мы с Ириной Юрьевной переглядываемся и бесшумно, на цыпочках, кидаемся к двери. Я первая, Ирина — следом. У двери она прижимается плечом к моему плечу.

Я приоткрываю дверь. Всего на пару сантиметров. Мы замираем и выглядываем в щель.

Офисное пространство отдела маркетинга залито послеполуденным солнцем. Лучи падают из панорамных окон. Пылинки лениво танцуют в этих световых колоннах.

Варя застыла перед рядами столов.

Она только сейчас осознала, что её побег от коварной Нины Ивановны привёл её прямо в кабинет. Прямо к одинокому Павлуше.

А Павел сидит за своим столом у окна. Я вижу его широкую спину, обтянутую светло-серым пиджаком. Русые волосы чуть растрёпаны: он запускает в них пальцы, когда нервничает. Перед ним монитор, на экране — таблица с цифрами, и он сосредоточенно клацает по мышке.

Варя делает шаг. Один. Замирает.

Делает второй. Снова замирает.

Я вижу, как поднимается и опускается её грудь. Очень волнуется.

Ирина Юрьевна тихо прыскает мне в ухо. Я пихаю её локтем.

Вдруг Павел замечает присутствие Вари. Он поднимает взгляд из-за экрана и немного хмурится. Солнечный луч падает на его лицо, высвечивая усталые морщинки в уголках глаз.

— Варя? — голос у него низкий, чуть хриплый, будто он долго молчал. — Ты чего-то хотела?

Варя набирает воздух.

Полной грудью.

Я вижу, как расправляются её плечи, как вздёргивается подбородок, как в серых глазах загорается отчаянная, обречённая решимость.

И она шагает.

Нет, не шагает, она марширует! Властно, широко, агрессивно. Юбка чуть колышется вокруг полных бёдер. Она идёт так, будто сейчас будет не десерт предлагать, а выбивать из Павла признательные показания.

Павел замирает. Его рука с мышкой застывает. Он следит за приближающейся Варей с таким выражением лица, будто на него несётся поезд.

Варя с грохотом ставит тарелку на его стол, и Павел вздрагивает.

— Вы отказались с нами пообедать, — угрюмо говорит Варя, и её голос звучит низко и угрожающе. — Так хотя бы съешьте десерт.

Она мрачно щурится на растерянного Павлика. Тот открывает рот, закрывает, снова открывает. Пальцы его машинально тянутся к вилке, потому, что под взглядом Вари невозможно не подчиниться.

А потом Варя разворачивается.

Не сгибая ног.

На прямых, как у оловянного солдатика, конечностях, она напряжённо шагает обратно к кухне. Мы с Ириной отскакиваем от двери.

Я едва успеваю принять непринуждённую позу: опираюсь бедром о столешницу, скрещиваю руки на груди и делаю вид, что очень занята изучением потолка.

Ирина хватает с тарелки дольку яблока и с преувеличенным интересом его разглядывает.

Варя врывается на кухню. Плотно прикрывает за собой дверь. Приваливается к ней спиной.

И на выдохе, одним резким, вымученным рывком, вся целиком краснеет.

Шея. Щёки. Даже мочки ушей становятся пунцовыми. Она прижимает ладони к лицу и сквозь пальцы, жалобно, почти плачуще, говорит:

— Девочки… Скажите, я была милой? Я старалась…

Мы с Ириной переглядываемся.

Ирина на секунду задумывается. Потом выдавливает из себя нейтральное:

— Ну… У каждого своё понятие… Под фразой «быть милой».

Я пихаю её локтем в бок.

Я подхожу к Варе и мягко говорю:

— Ты в следующий раз ещё немного улыбнись, — говорю я ей, — и тогда вообще будет блеск. Красота!

Варя медленно, очень медленно растягивает губы в жутком оскале.

Глаза сужаются в щёлочки. Брови ползут вверх. Она становится похожа на голодную лисицу, которая увидела беззащитного кролика и уже прикидывает, с какого бока его лучше укусить.

Ирина Юрьевна прижимает ладонь к лицу и сдавленно выдыхает:

— Варюш… без обид… но если ты так Павлику улыбнёшься… он подумает, что ты его хочешь сожрать.

Варя обессиленно опускает плечи.

— Вот поэтому у меня ничего не получается с мужиками! — обиженно шмыгает она. — Не умею я быть милой и кокетливой.

Она скрещивает руки на груди, а потом резко разворачивается и топает к окну, где её ждут остывшие манты.

Я хочу кинуться к ней с утешениями, но тут из кабинета доносится громкий и властный голос, от которого у меня по позвоночнику пробегают мурашки, а сердце пропускает удар.

— А я не понял! — рычит Руслан Александрович. — А что это никого нет на рабочем месте? Что за бардак у вас, уважаемые мои маркетологи? Или вас Ромашкина всех разогнала?!

— Так обед, Руслан Александрович, — доносится растерянный, невнятный голос Павлика, который говорит с набитым ртом.

— Ага, ты, значит, обедаешь, — с угрозой тянет Руслан Александрович. — Тортиком балуешься.

Пауза.

— И дай угадаю, — голос Руслана становится тише, но от этого только страшнее. — Тортиком тебя угостила, конечно же, Нина Ивановна, верно?

Тишина.

Я представляю, как Павел сейчас сидит с вилкой в руке и куском медовика за щекой и не знает: то ли дожевать медовик, то ли подавиться и умереть на месте.

— Это же она любит всех вокруг кормить, — продолжает Руслан, и в его голосе прорезается ядовитая насмешка. — И начала она с тебя… и со сладенького?!

Варя у окна резко бледнеет. Её румянец исчезает, будто его выключили. Она напрягается и пугается за судьбу Павлика.

— Сейчас Павлику ни за что влетит, — шепчет Ирина.

И я понимаю: надо Павлика спасать.