Глава 62. Удиви меня, Большой Босс

* Руслан *

Я вызвал Ромашкину не для отчёта и не для кофе.

Я вызвал Ромашкину не для отётов, а чтобы вновь увидеть перед моим столом с подносом в руках с этой её вечной полуулыбкой, в которой смешаны вызов, ирония и женское снисходительство.

Вот есть улыбка Моны Лизы, а есть Улыбка Ромашкиной.

Чёрт.

Я и трёх дней не выдержал.

Она сломала меня сломала меня варениками, сырниками и тем, как она смотрит, как она молчит и как она поправляет выбившуюся прядь за ухо, когда думает, что никто не видит.

Я соскучился.

Соскучился по этой вредной, капризной и упрямой разведёнке, в чьих глазах пляшут сейчас чёртики.

Она заходит в мой кабинет, и весь мир схлопывается и исчезает.

Только Ромашкина.

Я теряю навык дышать. Воздух застревает где-то в горле, и я с трудом выдыхаю. Тихо, чтобы она не услышала.

Не могу моргнуть.

Мне даже кажется, что позади неё сияет ангельский ореол: золотистое свечение, что обволакивает её темно-русые волосы, собранные в низкий пучок на затылке.

Несколько прядей выбились, и они танцуют в этом свете, когда она делает шаг.

Она такая красивая в этой своей блузке, застёгнутой наглухо. Никаких декольте, никаких кружев, никаких томных просветов: только строгий ряд перламутровых пуговиц от ворота до пояса. И юбка ниже колен. Скромная, серая, в мелкую клетку.

И я не могу оторвать взгляд.

А этот запах…

От Ромашкиной пахнет сейчас сладкой молочной ванилью и немного терпким мёдом. Этот аромат плывёт ко мне через весь кабинет, смешивается со шлейфом горьковатого кофе. Я медленно набираю полной грудью воздух.

В моё тело сейчас таким мощным потоком вливаются эндорфины, что у меня слабеют ноги и руки, а пальцы становятся невесомыми.

Мне хочется встать, обойти этот чёртов стол, который разделяет нас… Подойти к ней вплотную, крепко обнять и прижать к груди. Зарыться носом в её волосы и вдохнуть этот сладкий, молочный аромат так глубоко, чтобы лёгкие наполнились ею до отказа.

А после…

После мы обязательно бы сломали стол. Я знаю это точно. Этот дорогой итальянский стол из цельного дуба, про который менеджер в мебельном салоне говорил «выдержит слона». Не выдержит. Мы бы его разнесли. В щепки.

Но пока я просто смотрю на Ромашкину и любуюсь, как блаженный дурачок. Как пацан, который впервые увидел девочку и забыл, как его зовут.

И вдруг меня пронзает резкий, холодный, почти панический. страх.

Я сейчас перед Ромашкиной невероятно слаб и уязвим. Она стоит в трёх шагах от меня, маленькая, хрупкая, с папкой отчётов под мышкой и подносом в руках, а я, огромный, бородатый мужик с сединой в волосах, боюсь её. Боюсь её власти надо мной. Боюсь того, что она делает со мной одним своим присутствием.

Боюсь того, что эта легкая и волнительная дрожь в пальцах опять приведёт через пару лет к скандалам, истерикам и расставанию. Да, мы с ромашкиной не вместе, а я уже боюсь проживать этот цикл “от любви до ненависти и разочарования”.

Я одёргиваю себя. Расправляю плечи. Возвращаю на лицо привычную маску надменности и высокомерия, что никогда меня не подводила. Что заставляла трепетать подчинённых и плакать жён.

Прищуриваюсь.

Она ставит поднос с кофе на край стола. Пар поднимается от двух белых фарфоровых чашек, рисует причудливые узоры в воздухе.

— И чего ты такая хитрая? — спрашиваю я.

Голос звучит ровно. Даже с ленцой. Я почти горжусь собой. Вот так.

Я жду, что она сейчас фыркнет. Гордо вскинет подбородок и с деловитой независимостью кинет мне на стол папку и скажет: «Будьте добры, подпишите отчёты».

Ну, так бы поступила обычная женщина, которая хотела бы показать боссу, с которым у неё сложились очень непростые и напряжённые отношения.

Но Ромашкина…

Она расплывается в милой улыбке. Ямочка на левой щеке становится глубже. В серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Я хочу с тобой сыграть в игру.

И она опять рушит все мои мужские ожидания. Опять я теряюсь от её улыбки. От этого лукавого взгляда, от того, как она чуть склоняет голову набок, будто изучает меня. Будто знает обо мне что-то такое, чего я сам о себе не знаю.

Напряжённо сглатываю.

И вдруг неожиданно понимаю: Ромашкина… кажется, сейчас со мной заигрывает.

О, господи.

И я опять пугаюсь. Потому что её кокетство обезоруживает меня. Делает беззащитным мальчишкой, который не знает, как реагировать, когда симпатичная девочка хитренько подмигивает на уроке математики и шлёт воздушный поцелуй через весь класс.

Сейчас я должен её одёрнуть. Я должен потребовать, чтобы она вспомнила, кто я.

Я — большой босс, а с большими боссами ни в какие игры не играют. С большими боссами работают, им подчиняются, их боятся.

Но вместо того, чтобы быть серьёзным начальником, я спрашиваю:

— В какую ещё игру, Ромашкина?

Вот чёрт. Я принимаю её заигрывание. Я принимаю её кокетство. Я ведусь на её улыбочку. Я определённо сейчас выгляжу растерянным дураком, которым она сейчас начнёт нагло и подло помыкать.

Она ставит передо мной две одинаковые чашки с чёрной ядреной жижей.

— Мы с Надеждой приготовили для вас два кофе, — говорит она, и в голосе звенит азарт. — Угадайте, где мой, то получите десерт.

Она делает паузу. Чуть заметно улыбается.

— Тортик…

И мне бы сейчас нагло и соблазнительно улыбнуться. Уточнить, что именно она имеет в виду под тортиком. Намекнуть на какую-нибудь возмутительную пошлость. Я же не раз доводил женщин до румянца одной лишь игрой слов.

Но я моргаю и обиженно спрашиваю:

— Только тортик?

Да, Ромашкина права. Я и есть пацан. Не мужик. Не серьёзный, злой и пугающий босс, а наивный, испуганный пацан, который очень боится хитрую и коварную девочку в лице Ромашкиной Нины Ивановны.

Она выдерживает паузу, смотрит мне прямо в глаза и невозмутимо добавляет:

— И поцелуй в щёчку.

Я замираю.

Медленно моргаю.

Чувствую, как начинаю краснеть. Я был трижды женат. В перерывах между жёнами у меня было множество женщин. Я искушён в любовных делах: меня не пугают никакие вычурные позы или эксперименты.

Я видел всё. Пробовал всё. Меня сложно удивить, но поцелуй в щёчку от Ромашкиной ввёл меня в дикое, детское смущение.

Эта наглая баба несколько дней назад держала меня за самое дорогое. Бесстыдно, крепко, до боли. Там, в лифте, между пятым и четвёртым этажом. И я не краснел. Я злился, я хотел её, я готов был порвать на ней одежду прямо там, под камерой, но я не краснел.

А сейчас…

Сейчас от мысли, что её губы коснутся моей щеки, я стою весь такой аленький и милый.

Да что ж такое?!

Она ломает все мои шаблоны. Она выбивает из-под меня пол, и я лечу в какую-то бездну, где нет ничего привычного, знакомого, предсказуемого.

Я возмущён своей нелепой и абсурдной реакцией.

Резко встаю.

Опираюсь руками о столешницу. Дуб скрипит под моими ладонями. Кресло отъезжает назад и с глухим стуком врезается в подоконник панорамного окна. Мрачно смотрю на Ромашкину.

У неё тоже порозовели щёки.

Вот сейчас я её точно выгоню из кабинета. Отберу отчёты и выгоню…

— Давай сыграем, — говорю я.

Ладно. Наверное, надо отпустить ситуацию. Выпью кофе, словлю инфаркт и дело с концом.

Интересно, Ромашкина будет плакать, когда меня увезёт скорая? Будет бежать за каталкой?

Я подхватываю обеими руками две чашки. Фарфор горячий. Подношу к лицу правую чашку.

Вдыхаю: Горечь, дым, и крепость ноздри сводит. Делаю глоток.

Кофе обжигает язык. Густая, смоляная жидкость скатывается по горлу, оставляя за собой шлейф адской горечи. делаю маленький глоток из левой чашки и замираю.

То же самое: Густо, горько, крепко. Два абсолютно одинаковых пойла, от которых у нормального человека свело бы скулы и выступили слёзы.

Но в левой чашке есть что-то ещё.

Я чувствую это не вкусовыми рецепторами. Не сосочками на языке. ой.

В кофе из левой чашки ней есть не просто горечь и крепость, в ней угадывается упрямство и вредный характер Ромашкиной.

Я медленно отставляю правую чашку в сторону. Из левой делаю новый глоток. Лишь капельку пускаю на язык.

Поднимаю на Ромашкину взгляд. Она смотрит на меня с напряжением.

Я ухмыляюсь.

— Ну что же. Я жду тортик и поцелуй в щёчку.

Плевать.

Побуду сейчас глупым и наивным пацаном. В конце концов, Ромашкиной, кажется, этот пацан нравится.

— Да как ты угадал?! — Она удивлённо хлопает ресницами. Щёки её вспыхивают, и ямочка на левой щеке исчезает. — Ты просто выбрал наугад! Тебе повезло!

— Хорошо, — говорю я и отставляю вторую чашку. Фарфор звякает о блюдце. — Усложним игру. Я закрою глаза, а ты поменяй чашки.

— Согласна! — Ромашкина решительно откладывает папку с отчётами на край стола. — Закрывай глаза! Тебе просто повезло!

Я послушно зажмуриваюсь. Погружаюсь в темноту.

Слышу, как она переставляет чашки, и хмыкаю:

— Всё-такие придётся тебе целовать меня в мою бородатую щёку, — делаю паузу, — и давай договоримся. Ты не станешь врать, если я опять угадаю.

— Ты не угадаешь. Это невозможно.

Я улыбаюсь.

Сейчас я — мальчик, а Ромашкина — девочка. Наивные, глупые и упрямые балбесы. Ставки смешные: тортик и поцелуй в щёчку, но…

Может, жизнь и должна быть такой?

Мне ведь и с сыновьями в прошлый раз было сначала сложно и непонятно, а потом… мы просто смеялись. Просто готовили, а потом просто сидели за одним столом и ели обычные макароны по-флотски.

И эта наивная простота пришла в мою жизнь с Ромашкиной, которая говорит:

— Ну что, Большой Босс, второй раунд! Удиви меня!