Глава 64. Научи его не бояться любить тебя

— То есть у тебя свадьба, но ты опять сошелся с этой лохудрой Викой? — Оксана охает и в ярости смотрит на Руслана, который флегматично поедает медовик.

Под спокойствием он явно скрывает дикое раздражение на дочку.

— Ты не так поняла, — вздыхаю. — Я твою маму и Ирину обманула со свадьбой. У нас с твоим папой был уговор… Он хотел вернуть Вику и мы решили её спровоцировать. У нас вышло. Теперь твой папа опять с Викой.

Оксана медленно разворачивается ко мне.

— Что за бред?

— Ну, у меня были свои причины согласится на этот бред, — пожимаю плечами.

— Значит, ты опять с этой гнидой высокомерной сошёлся? — Оксана поворачивает лицо к Руслану, который невозмутимо отправляет в рот очередной кусок медовика.

Жуёт и с набитым ртом говорит:

— Язык прикуси. Если пришла хамить, огрызаться и действовать на нервы, то проваливай…

Я аж сама открываю рот в возмущении. Смотрю на Руслана, а затем на Оксану и обратно на Руслана.

Какой же он говнистый отец!

— Да она не просто гнида, — Оксана подходит к столу, — он подзаборная крыса…

— Я теряю терпение, — Руслан раздувает ноздри, — и то, что я сейчас такой терпеливый, Оксаночка, виноват сладенький тортик… Я буквально заедаю стресс…

— А ты, — Оксана наклоняется к нему, — в принципе и достоин такой женщины. Нарцисс и придурок.

Я чую в Оксане яростное желание того, чтобы Руслан с ней взаимодействовал хотя бы через агрессию. Она жаждет его внимания, участия в своей жизни, даже пусть это будет наказание и скандал.

— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне, — Руслан поднимается, но контейнер с медовиком не выпускает. — Я твой отец.

— Отец, который забыл о выпускном? — Оксана вскидывает бровь. — Отец, который вечно путал в каком я классе училась? Отец, который до сих пор не может запомнить, на кого я поступила?

— На юриста! — рявкает Руслан.

— Международное право! — взвизгивает Оксана.

— Это одно и то же!

— Нет!

Оставить их?

Позволить разосраться в пух и прах?

Не могу. Я сама тоже разозлилась и завелась. Я тоже была дочерью, чей выпускной забыли, а до этого мой папа не мог никак запомнить, в каком классе я учусь. Даже директор над ним подшучивал, а мне было обидно и стыдно.

Я поджимаю губы. Решительным движением вытаскиваю из сумки маленькую бутылку воды. Сумку с глухим стуком кидаю на пол.

Обхожу стол. Руслан, пользуясь паузой, закидывает в рот новый кусочек медовика. Жуёт и насторожённо вскидывает бровь. Оксана прищуривается на меня, в её глазах горит недоверие и любопытство.

Я подхожу к Руслану почти вплотную. Замираю, задрав голову, и заглядываю в его наглое, бессовестное лицо.

— Тебе чего? — бубнит он с набитым ртом и жуёт.

— Сначала доешь, — говорю я тихо.

Руслан сглатывает. Отправляет в рот последний кусочек. Жуёт тщательно, с показной медлительностью, не сводя с меня глаз. Со стуком отставляет контейнер с крошками в сторону. Внутрь кидает грязную вилку.

Я открываю бутылочку. Протягиваю ему.

— А теперь запей.

— Спасибо, — удивлённо бубнит Руслан и принимает из моих рук бутылку.

Делает несколько жадных глотков. Кадык дергается на жилистой шее. Капли воды стекают по бороде, и он вытирает их тыльной стороной ладони. Выдыхает. Допивает и отставляет пустую бутылку на стол.

— Покушал и попил? — уточняю я с милой улыбкой, от которой у любого нормального человека мурашки побежали бы по спине.

Сама тем временем тянусь к стопке документов у ноутбука Руслана. Хватаю листов десять. Медленно, с хрустом, скручиваю их в тугую трубочку.

— Ага, покушал и попил, — самодовольно отвечает Руслан. Но в его голосе проскальзывает напряжение.

Он чует неладное. Видит трубочку в моих руках, но ещё ничего не понимает.

Я делаю шаг ближе.

— Ты правда пропустил выпускной дочери?

— Да что тут такого? — он пожимает плечами, и это пожатие выводит меня из себя окончательно. — Я потом ей машину купил. Тоже мне проблема.

Оксана возмущённо всхрапывает за моей спиной. Открывает рот, но слова застревают в горле. Она в бессильной ярости смотрит на меня. Ищет поддержки, что ли?

— Ах ты, засранец, — цежу сквозь зубы.

И наношу удар.

Бумажная трубочка с хлёстким шлепком прилетает Руслану по плечу. Конечно, ему не больно, но эффект неожиданности срабатывает. Он ошарашенно отступает на шаг. Потирает плечо. В его глазах — шок пополам с возмущением.

— Ромашкина! Ты чего?!

— Я чего? — я подхожу ближе и наношу второй удар по голове — А вот чего!

Он уворачивается, вскидывает руки, но я не останавливаюсь.

— Даже мой бывший муж Вадим, — рявкаю я. Удар по груди. Бумага хрустит. — Даже этот козёл! — удар по плечу, — не забыл о выпускном моей дочери!

Я перехожу на шею. Руслан пытается сгруппироваться, прикрывает лицо ладонями, но я наношу всё новые и новые остервенелые удары. Бумажная трубочка мелькает в воздухе. Солнечные лучи вспыхивают на белых листах.

— А ты! Ты! — я задыхаюсь от ярости. — Ты забыл!

Я выпускаю сейчас не только обиду за Оксану. Я выпускаю свою собственную, старую, застарелую боль. Боль той девочки, чей отец тоже всё забывал. Чей отец тоже откупался подарками после долгих смен на заводе.

Я тоже тогда хотела побить своего глупого, эгоистичного папу. И я делаю это сейчас. Через Руслана. Вернусь в подростковую обиду.

Удар за ударом.

Руслан отступает. Пятится. Вжимается спиной в угол кабинета, где сходятся панорамные окна. За его спиной — бескрайнее московское небо, затянутое лёгкой дымкой.

— Ей было важно, чтобы ты был на её выпускном! — гаркаю я, и голос срывается.

Я откидываю в сторону измочаленную, разлохмаченную бумагу. Она падает на пол.

Руслан медленно убирает ладони от лица. Смотрит на меня. Потом на бумагу на полу. Потом опять на меня.

— У неё на выпускном была мать и её отчим, — зло говорит он и поправляет ворот рубашки.

— А должен был быть ты! — взвизгиваю я и топаю ногой. — Ты! Должен! Был! Быть! Там! Ты — папа!

— Я перепутал даты! — Руслан повышает голос, и его рык наполняет кабинет, отражается от стен. — Я записал одну дату, а она оказалась другой! Что тут непонятного?

Он делает шаг вперёд, выходя из угла. Теперь мы стоим лицом к лицу.

— Я записал ту дату, которую мне назвали.

Он переводит яростный взгляд на дочь. Оксана сердито поджимает губы. Её подбородок дрожит. Она торопливо, украдкой, смахивает слезу со щеки.

— Я записал, но дата оказалась не та, — повторяет Руслан и вдруг резко замолкает.

Хмурится.

Смотрит на меня. На дочь. Снова на меня. Потом куда-то поверх моей головы, в пустоту, в солнечные блики на стене.

И медленно моргает.

В его глазах что-то меняется. Он смотрит так, будто осознал смысл жизни. Будто раскрыл все секреты этого сложного мира. Будто только сейчас, в эту самую секунду, он понял что-то очень важное.

В моей груди загорается надежда. Может быть, он наконец осознал, каким плохим отцом был для Оксаны? Может быть, прямо сейчас он проживает свой экзистенциальный кризис? Если так — я должна воспользоваться моментом.

У него есть шанс вернуть доверие дочери. Мой папа после многих скандалов с мамой постарался исправиться и у него получилось.

Я оглядываюсь на рассерженную Оксану. Протягиваю к ней руку.

— А ну иди сюда, — командую тихо, но твёрдо.

— Не хочу, — капризно отвечает она и скрещивает руки на груди.

Я позволяю себе поднять голос. Резко, отрывисто:

— А ну не выпендривайся! Быстро подошла сюда!

Оксана растерянно округляет глаза. Не ожидала от меня такой агрессии. Она делает неуверенный шаг. Потом ещё один. Подходит — насторожённая, как дикий зверёк.

Я хватаю её за запястье. Притягиваю к себе. Затем ловко встаю позади неё и толкаю к Руслану.

— Вот такой у тебя отец, — шепчу я Оксане прямо в ухо. Она вздрагивает, но не отстраняется. — И другого у тебя не будет, Оксана. Вот такой он — забывчивый, безалаберный, эгоистичный. Незрелый.

Руслан очухивается от своего транса. Переводит на меня возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются.

— А ну замолчи, Ромашкина…

Я игнорирую его злой взгляд. Продолжаю, глядя прямо в его расширенные зрачки:

— А ещё он упрямый, толстолобый и уходит в глухую оборону, когда ему что-то не нравится. Он всегда считает себя правым.

— Да уж, — Оксана скрещивает руки на груди и презрительно смотрит на обалдевшего Руслана, который явно не знает, как меня заткнуть.

— И знай, Оксана, — я кладу ладони ей на напряженные плечи. — Если ты хочешь от него чего-то, оскорблениями ты ничего не добьёшься.

Я печально вздыхаю. В этом вздохе — вся моя материнская мудрость и вся моя детская боль.

— Ничего не добьёшься от него обидами и капризами. Потому что он в ответ сам начинает обижаться и капризничать. И топать ногами.

— Ромашкина, ты переходишь все границы, — цедит Руслан, но я вижу, как дёргается уголок его губ.

Ему не нравится правда. Она колется.

— Ему недостаточно сказать один раз о своём выпускном, — я игнорирую его и продолжаю говорить Оксане. — Ему надо напоминать. Каждый день звонить. Делиться тем, какое платье ты купила на выпускной. Или какие у тебя завтра пары. А ещё ты должна звонить и просить, чтобы он, например, отвёз тебя в университет утром.

Вот как мы с мамой отца перевоспитали. Вечными напоминаниями, долгими разговорами, надоедливыми звонками.

— Или ты должна сама к нему приехать, — я делаю паузу, — как сегодня. Сесть и начать рассказывать, какие у тебя были сегодня лекции.

— А если я так не хочу? — обиженно бубнит Оксана. Её плечи под моими ладонями опускаются. — Если я хочу, чтобы он сам спрашивал, как у меня дела?

— Так его надо сначала к этому приручить, — говорю я сердито и зло. Воспоминания о собственном отце накатывают, как волна. — Приручить твоего отца к твоей жизни. Приручить к тому, что он должен тебя отвести и привести. Приручить к твоей болтовне об учёбе. Приручить к еженедельным встречам, когда вы просто сидите и болтаете. Конечно, сначала тебе придётся постоянно болтать, но потом и он что-нибудь скажет. Глупое, но обязательно скажет.

Я смотрю на Руслана. Он застыл. Слушает. В его глазах больше нет высокомерия.

— Он ничего из этого сам не умеет, — я понижаю голос почти до шёпота. — Не умеет и не будет делать. Потому что он упрямый, эгоистичный мужик. Но вместе с этим, — я поднимаю взгляд на Руслана, — он невероятно боится своих детей.

Высокомерие и злость в глазах Руслана резко сменяются искренним испугом. Я попала в самое яблочко. Я угадала его уязвимость.

Останавливаться нельзя.

— А когда такие, как твой папа, боятся, они начинают отталкивать, закрываться, избегать и откупаться деньгами.

Руслан поджимает губы. Стискивает руки в кулаки так, что костяшки белеют. Прищуривается на меня. Но не перебивает. Не смеет.

— Да, Оксана, — я сжимаю её плечи крепче, — это грустно и обидно, что родители могут быть незрелыми, инфантильными людьми.

Я делаю паузу.

— Но они тоже умеют любить. Их приходится приучать к этому чувству, чтобы оно их не пугало.

Оксана молчит.

— А теперь, — я говорю тише и подталкиваю её вперёд, — иди. И обними папу.

— Ну я так не хочу, — клокочет Оксана. Её голос дрожит.

— А он просто не может этого сделать сам. Сейчас он этого сам не может сделать. — Я наклоняюсь к её уху и зло шепчу. — Ты, конечно, можешь уйти. Можешь обидеться. Не общаться с ним ещё несколько лет.

Я делаю паузу. Чувствую, как Оксана задерживает дыхание.

— Но это не позволит тебе приобрести отца.

— Ненавижу тебя, — всхлипывает Оксана и вдруг резко подаётся вперёд.

Она врезается в Руслана, крепко, в отчаянии, на грани безумия обнимает его.

Руслан замирает.

С круглыми, растерянными глазами. Руки разведены в стороны, будто он не знает, что с ними делать. Будто боится прикоснуться к дочери.

Я делаю глубокий, шумный вдох через нос. Смотрю на него исподлобья. Жду. Ну же. Девочку-то надо обнять.

— Ненавижу тебя, ненавижу, — бормочет Оксана в его грудь. Голос глухой, сдавленный. — Ты отвратительный отец. Тебе вообще нельзя иметь детей!

Руслан сглатывает, и медленно его огромные, тяжёлые ручищи опускаются на Оксану.

Она крупно вздрагивает под его объятиями. Всхлипывает и рычит ему прямо в дорогую ткань пиджака:

— Козёл!

А дальше — ещё много-много оскорблений. Я не могу разобрать слов — они тонут в его пиджаке, в её всхлипах, в его прерывистом дыхании.

Затем Оксана резко отстраняется. Выворачивается из рук Руслана, как змейка. Сильно, от души толкает его в грудь. Он отступает на шаг, потирает грудную клетку.

Она шмыгает носом. Вытирает слёзы на щеках — сердито, почти агрессивно. Её тушь чуть размазалась, но ей плевать.

— Никогда тебя не прощу, — говорит она.

После этого резко разворачивается на пятках. Шагает к двери. Гордая, с прямой спиной, с вздёрнутым подбородком. У самой двери оглядывается.

Хмурится на молчаливого, бледного Руслана. Тот стоит и не шевелится.

— У меня завтра студенческая конференция на Ломоносовском, — говорит Оксана и хмурится сильнее. — В десять часов утра и ты должен меня отвезти туда.

Руслан открывает рот. Оксана, предугадав его ответ, вскидывает руку — точь-в-точь как он сам:

— И никаких водителей! Это должен сделать ты!

— Хорошо, — хрипло выдыхает Руслан и кивает. — Хорошо.

Оксана открывает дверь. Я оборачиваюсь на неё и сдержанно улыбаюсь. В груди разливается тепло — такое, какое бывает, когда видишь, как распускается цветок.

— Ты только ему ещё вечером напомни, перед сном, — говорю я. — А потом и утром позвони.

Оксана смотрит на меня несколько секунд. Поджав губы. И вдруг говорит:

— А ты странная.

Пауза.

— Но прикольная. Ты мне нравишься.

Я усмехаюсь.

— Слушай, а как твоя мама меня описала?

Оксана пожимает плечами. На её губах появляется озорная улыбка.

— Главное, что ты явно моей маме нравишься больше, чем Вика.

И выходит, плотно прикрыв за собой дверь.

В кабинете воцаряется тишина. Я перевожу взгляд на Руслана. Он стоит у окна. Моргает.

— Ромашкина, — тихо говорит он и делает шаг ко мне. — Ты сначала мою сестру так очаровала, что она тебя ко мне притащила…

Ещё шаг.

— Потом моего Славика…

Ещё шаг. Теперь между нами не больше метра.

— А затем, ко всему прочему, ты умудрилась подружиться с моей дочерью.

Он с угрозой прищуривается. Наклоняется ближе.

— Слушай, — он хмыкает, — а может, ты и с моими родителями сможешь подружиться? Раз такое дело?

Подхожу к столу, подхватываю пустой контейнер с крошками, грязную вилку и крышку. Складываю в сумку.

— Уверена, что я и с ними нашла бы общий язык.

Руслан следует за мной.

— А давай проверим, — говорит он с вызовом.

Я медленно оглядываюсь и вскидываю бровь.

Он скрещивает руки на груди. Смотрит на меня сверху вниз.

— Они у меня всех ненавидят сейчас. Со всеми ругаются. Даже с моей сестрой, которая всегда была их любимой малышкой. — Он фыркает. — Что-то я сомневаюсь, что даже у тебя получится нормально пообщаться с моими стариками.

Я театрально прижимаю руку к груди и понижаю голос до заговорщического шёпота:

— О господи, Руслан. Ты решил познакомить меня со своими родителями?

Он не улавливает сарказма. Не понимает намёка. Вот же дубовый пень!

— Ну, я к ним должен в пятницу поехать, — он щурится и безапелляционно заявляет: — Поедешь со мной.

— А может, тебе с Викой… — предпринимаю последнюю попытку намекнуть, что ситуация с знакомством с родителями слишком двусмысленная.

Ведь с родителями знакомя тех женщин, на которых планируют жениться.

— А вот с Викой мне надо точно побеседовать, — Руслан резко щёлкает шейными позвонками.

Он шагает к двери быстрым, решительным шагом.

— Что, прямо сейчас? — охаю я. — А отчёты?

— Отчёты с собой заберу. — Он возвращается к столу, подхватывает папку и вновь направляется к двери.

Останавливается на пороге и оглядывается через плечо.

В его светло-серых глазах мелькает что-то тёплое, почти нежное:

— Торт был вкусный.

Я краснею. Густо, до корней волос. Чувствую, как горят щёки, как предательски расползается по лицу улыбка.

Он выходит.

Я прикусываю губы в попытке сдержать эту дурацкую, счастливую улыбку. Ему понравился мой торт! Так понравился, что он даже не смог сдержать похвалу. Он же никогда и никого не благодарит и не хвалит.

Из приёмной доносится заискивающий голос Надежды:

— Руслан Александрович… — заискивающе начинает Надежда.

— Тебе ничего не светит, Надюша, — равнодушно отвечает Руслан, и я слышу его тяжёлые шаги по приёмной. — Просто работай и хватит фигнёй страдать. Старый я для тебя.

Пауза. А затем он добавляет:

— Что-то на малолеток больше не тянет. Вы скучные.