Глава 65. Не люблю

* Руслан *

Я стою в дверях ванной комнаты и просто наблюдаю.

Пар клубится под потолком, тёплый и влажный, пахнет лавандой и ванилью… Из маленькой колонки на раковине льётся тихая классика: что-то струнное, нежное.

На белом кафельном полу в художественном беспорядке валяется одежда Вики. Шёлковый халат небрежно перекинут через край корзины для белья. Рядом — кружевные трусики.

А сама Вика лежит в ванне по самую шею в густой, пышной пене, которая переливается в свете встроенных светильников перламутровыми разводами. Её волосы собраны в высокий небрежный пучок, несколько мокрых прядей прилипли к шее и вискам. Глаза закрыты, длинные ресницы чуть подрагивают.

На специальном столике, что крепится к бортикам ванной, стоит большая хрустальная ваза с клубникой. Ягоды — крупные, сочные, тёмно-красные, с яркими зелёными хвостиками.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку и выжидаю.

Из пены медленно, как в замедленной съёмке, выныривает холёная, аккуратная ручка Вики. Тонкие пальцы с идеальным маникюром тянутся к вазе. Она не глядит, действует наощупь, но движения точные, выверенные. Пальчики подхватывают клубнику за зелёный хвостик, подносят к губам.

Вика откусывает кончик ягоды. Сок брызжет ей на нижнюю губу, и она медленно, чувственно слизывает его кончиком языка.

— Красиво жить не запретишь, — хмыкаю.

Вика вздрагивает всем телом. Пена колышется, идёт волнами, едва не переливается через край. Она резко открывает глаза и поднимает на меня — растерянный, испуганный взгляд, но уже через секунду маска испуга сменяется дежурной, отточенной годами улыбкой.

— Ой… — она облизывает губы от клубничного сока, смущённо улыбается. — А ты уже вернулся? Так рано?

Я не отвечаю. Просто прохожу внутрь ванной комнаты. Сажусь на широкий бортик ванной.

Тянусь к вазе, подхватываю клубнику за хвостик. Отправляю сочную ягоду в рот. Медленно жую. Кисло-сладкий сок растекается по языку. Внимательно, не мигая, разглядываю лицо насторожённой Вики.

Она всё ещё улыбается, но в уголках губ залегает напряжение. Пальцы, что лежат на бортике, чуть подрагивают.

— Милый… — шепчет она. — Ты меня пугаешь. Что-то случилось?

Я отбрасываю зелёный хвостик от клубники в сторону. Он приземляется на кафель, маленький и жалкий. Клоню голову немного набок и тихо, почти ласково спрашиваю:

— Помнишь, как Оксана закатила мне скандал, что я перепутал день её выпускного?

Вика хмурится. На её лбу проступает едва заметная морщинка. Она высокомерно ведёт плечом.

— Ну конечно, — хмыкает она. — Как такое можно забыть? Это же был форменный цирк. — Она закатывает глаза. — Все-таки Алина воспитала из неё очень капризную девчонку.

Я прищуриваюсь.

Смотрю на неё долго. Так долго, что она начинает ёрзать в воде, и пена вокруг неё идёт мелкими пузырьками.

Ох, не её я хочу видеть в моей большой ванне с пятнами пышной пены на груди. Совсем не её.

На секунду моё воображение рисует голую Ромашку в пене, но… фантазии мне сейчас помешают.

— Самое время, Викусь, — говорю я наконец, — честно признаться.

Она вскидывает бровь. На её лице — ни намёка на испуг. Ни тени вины. Только лёгкое, почти незаметное недоумение.

Прекрасная лгунья. Виртуозная.

— В чём? — спрашивает она, и в голосе прорезаются нотки открытого раздражения.

— В том, — говорю я и делаю зловещую паузу, — что это ты постаралась, чтобы я перепутал даты выпускного моей дочери.

Наклоняюсь к ней ближе. Заглядываю в её глаза. Сейчас я вижу в них только своё отражение и холодную, расчётливую пустоту.

— Это ведь ты подправила цифру в моём ежедневнике? — спрашиваю я почти шёпотом. — Была четвёрка, а стала девятка, да?

Я улыбаюсь.

— Было двадцать четвёртое июня, а стало двадцать девятое. — Я качаю головой, всё ещё улыбаясь. — Я ведь ещё помню, что мой глаз зацепился за эту чёртову девятку. Она была какая-то не такая. Чуть более угловатая, чуть более… женская, что ли. Но я не придал этому значения.

Я откидываюсь назад, упираюсь ладонями в прохладный мрамор бортика.

— У меня тогда были встречи за встречами. Командировки за командировками. Голова была забита множеством дат, цифр, имён… — Я усмехаюсь. — И ты этим воспользовалась.

Вика молчит. Только ресницы её вздрагивают — раз, другой. Пена вокруг неё замерла, будто тоже прислушивается.

— Хотя… — я пожимаю плечами, — как не воспользоваться таким идиотом, верно? Таким тупым, невнимательным, безалаберным мужиком, который ничего не может удержать в своей голове.

Я смотрю на неё в упор.

— Ну? Что скажешь?

Ресницы Вики вздрагивают сильнее. Зрачки её наконец расширяются, но она быстро берёт себя в руки. Всегда умела это делать.

— Руслан… — она прижимает мокрую ладонь к груди, к тому месту, где под пеной угадывается её идеальный бюст. — Что ты такое говоришь? Да разве я бы могла?..

— Могла, — чеканю я. — Ты могла, Вика. — Я подаюсь вперёд, и она непроизвольно вжимается в спинку ванны. — Ты никогда и не отрицала, что тебя бесят другие мои дети. Никогда не отрицала, что ты ревнуешь меня к ним. Ты всегда говорила, что Славик должен быть выше остальных. Что он — единственный, кто по-настоящему важен. Что Антон — инфантильный эгоист, а Оксана — избалованная кукла.

Я делаю паузу.

— Так что да. Ты могла, а я тебе позволил.

Она поджимает губы. В уголках рта проступает что-то жёсткое и злое.

— Ну разве ты не согласен, что наш Слава должен быть важнее? — голос её взлетает. — Он наш сын! Наш общий! И да, я, как мать, буду всегда защищать только его интересы! Это естественно! Это нормально!

Я медленно поднимаюсь с бортика. Расправляю плечи. Смотрю на неё сверху вниз.

Подхватываю из вазы новую клубнику. Отправляю в рот. Раскусываю. Жую. Сглатываю.

И вздыхаю.

— Нет, Вика.

Она замирает.

— У меня трое детей. — Я говорю это тихо. — Трое. И для каждого из них я — отец. Говно-отец, — я коротко горько смеюсь, — Ну, хоть это радует, что я со всеми своими детьми был одинаково отвратительным отцом и не делал ни для кого исключений.

Я опять смеюсь на грани истерики, потому что это действительно забавно.

— Одинаково всех разочаровал… — выдыхаю я и тру лицо ладонью. — Ладно, Викусь. Ты отдыхай.

Разворачиваюсь и шагаю к двери. У самого порога останавливаюсь и, не оборачиваясь, добавляю:

— А я пока закажу сборщиков и грузчиков.

Тишина.

— Каких… грузчиков? — голос Вики за спиной становится выше, тоньше, в нём прорезывается паника.

Я медленно оборачиваюсь через плечо. Она сидит в ванне, вцепившись в бортик, и смотрит на меня круглыми, непонимающими глазами.

— Соберут твои вещи, — поясняю я тихо и спокойно, — и увезут их обратно на твою квартиру.

— Руслан!!! — взвизгивает она.

Дёргается вперёд — резко, неаккуратно. Её локоть задевает столик. Тот, что крепится к бортику ванной. Раздаётся противный скрежет пластика по мрамору, и столик переворачивается. Хрустальная ваза с клубникой накреняется и с тихим, почти мелодичным звоном исчезает под пышной пеной.

— Руслан! — она уже не визжит, она кричит. — Со мной так нельзя! Нельзя! Ты не можешь так поступить!

Я спокойно выдерживаю её взгляд.

— Пора кончать этот фарс, Вика. — Мой голос ровный и усталый. — Ничего у нас не получится.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ей шанса.

— Я тебя не люблю.

И от этого страшного, казалось бы, разрушительного признания у меня в груди ничего не шевелится.

Не люблю и ничего нам с Викой не вернуть.

— И ты меня тоже не любишь, — добавляю я. — Поэтому… отдыхай, твоими вещами займутся другие люди.

Разворачиваюсь и выхожу из ванной. За спиной колонка всё ещё равнодушно играет классику.

Через минуту я уже в гостиной.

Славик сидит в кресле. Ноги закинул на подлокотник, в руках — телефон. Большой палец летает по экрану, он весь погружён в игру. На нём его неизменная чёрная худи, капюшон скинут, волосы всклокочены. На полу рядом с креслом — пустая тарелка с крошками и надкусанное яблоко.

Я опускаюсь на диван напротив. Славик мельком поднимает на меня взгляд, тут же снова утыкается в телефон и заявляет:

— Только я никуда не поеду.

Я усмехаюсь.

Я ведь рад, что Славик останется.

— Завтра у твоей сестры какая-то студенческая конференция, — говорю я, откидываясь на спинку дивана. — И мы…

Славик замирает. Палец застывает над экраном. Он медленно поднимает голову, и в его светло-серых глазах я вижу такое искреннее, такое неподдельное изумление, что мне хочется рассмеяться.

— Мы? — переспрашивает он.

— Мы завтра отвезём её на эту конференцию. — Я складываю руки на груди. — Посмотрим, что за конференция-то.

Славик не моргает. Он весь напрягается. Телефон в его руке гаснет, но он этого даже не замечает.

— Это скучно, — наконец фыркает он, но в его подростковом высокомерии я улавливаю детскую растерянность и острое, почти болезненное любопытство.

— Потерпишь, — строго говорю я.

Он молчит. Принимает мою игру строгого отца, а потом театрально капризно закатывает глаза.

— Ну, блин, пап… — он откладывает телефон на подлокотник и скрещивает руки на груди. — Может быть, у меня есть свои дела.

— Перенесёшь, — Я пожимаю плечами. — Сестру поддержать надо.

Славик громко цыкает. Закатывает глаза ещё выразительнее. Резко встаёт с кресла и шагает прочь — к окну.

— Да бесит она! — бросает через плечо.

Затем останавливается. Стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его худые плечи, как он переминается с ноги на ногу.

Оборачивается.

— Во сколько? — спрашивает зло, почти агрессивно. — Придётся рано вставать ради этой дуры?

— Придётся.

— Ну капец, — недовольно тянет он.

Я позволяю ему ещё немного попсиховать. Он ходит по гостиной — три шага туда, три обратно. Бормочет что-то себе под нос, и я разбираю только «Оксанка эта» и «достала уже». Пихает носком кроссовка край ковра.

И в какой-то момент я сам себе удивляюсь.

Я не психую.

Его выпендрёж сейчас меня не раздражает и не злит. Его капризы, его закатывания глаз, его бубнёжь — всё это проходит сквозь меня, не цепляет и не злит. Я… терпелив. И спокоен.

Таким и должен быть отец.

Я задерживаю дыхание. Пытаюсь запомнить этот момент. Момент моей эмоциональной стабильности. Момент взрослого, спокойного пофигизма, который не имеет ничего общего с равнодушием. Я просто понимаю, что сейчас Славику надо побыть капризными ребёнком. Надо.

Как надо было оксане обнять меня и покричать, что она меня ненавидит.

Какой у Нины волшебный тортик, а затем… я вспоминаю тёплые губы Ромашкиной на моей щеке.

Её запах — ваниль и мёд. Её сердитое сопение, когда я сказал «Не сачкуй». Её маленькие, горячие, дрожащие ладони на моей груди.

Я расплываюсь в глупой, мечтательной улыбке.

— Руслан!!! — верещит из глубины квартиры голос Вики, и я слышу, как хлопает дверь ванной, как шлёпают по мраморному полу мокрые ступни. — Со мной так нельзя! Нельзя!

Она влетает в гостиную, кутаясь в махровый халат. Мокрая, растрёпанная.

— Сначала поманил, а теперь выгоняешь?! — она задыхается от ярости. — Ты… ты…

Я поворачиваю лицо в её сторону и продолжаю улыбаться.

— Если я сейчас уеду, — она переходит на свистящий шёпот, — то больше не поверю тебе! И больше не дам тебе шанса! Слышишь?!

Я киваю.

— Мне и не нужен шанс с тобой, Вика. — Мой голос звучит мягко, почти сочувствующе. — Прости. Я поступил в этот раз и правда по-идиотски. Но… всё. Финиш. Я немного поумнел и понял, что нам не по пути. И ты это тоже поймешь, но надо как-то поумнеть…

Она стоит посреди гостиной. Халат сползает с плеча, открывая мокрую кожу. Вода капает на пол.

И тут Вика переводит взгляд на Славика.

— Иди собирай вещи, — приказывает она нашему сыну ледяным тоном. — Мы уезжаем.

Славик стоит у окна. Смотрит на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

— Я остаюсь.

Он говорит это тихо, но твёрдо. Шмыгает носом и прячет руки в карманы худи.

— Предатель! — взвизгивает Вика.

Славик пожимает плечами. И вдруг фыркает:

— Мам… вот тебе тоже нужен кто-то, кто тебе мозги вправит. — Он выходит из гостиной, но у самой двери оглядывается. — И вправит жёстко и бескомпромиссно. Блин…

Он делает паузу. Чешет затылок.

— Генерал, что ли, тебе нужен какой. Или пожарный. Спасатель, может быть… Омоновец?

И задумчиво исчезает в коридоре.