Глава 67. Кто-то и противных должен любить

— Довольна? — опять спрашивает Вика.

— Довольна! — взвизгивает Юля и топает ногой. — Не знаю почему, но довольна!

— Не совсем понимаю о чем, речь, Виктория, — говорю ровно, спокойно, как учительница перед началом урока. — Чему я должна радоваться?

Она вздрагивает. Пальцы с идеальным маникюром сжимаются в кулаки. Жемчужные серьги яростно раскачиваются.

— Не прикидывайся! — голос её взлетает на октаву выше. — Это из-за тебя! Из-за тебя он меня выгнал! Ты добилась своего, — она выдыхает, — меня ещё так не унижали!

Юля крепче стискивает мою ладонь.

— Тётя, — Юля поднимает на Вику свои серо-зелёные глаза, — у вас противный голос.

Вика переводит на неё взгляд. На секунду теряется, но быстро приходит в себя.

— А маленьких блошек и не спрашивали.

Юля выпучивает на неё глаза и в возмущении приоткрывает рот не в силах найти для Виктории достойный ответ.

— Вот и молчи, блоха, — Вика хмыкает.

— Это очень многое говорит о тебе, Виктория, — я терпеливо смотрю на бывшую жену Руслана. — У меня вот совсем нет вопросов, почему Руслан решил всё же избавиться от эмоционально незрелой женщины.

— Что?! — Вика краснеет. Багровые пятна расползаются по шее, поднимаются к щекам. Она делает шаг вперёд.

Я не отступаю.

— Виктория, чего вы от меня ждёте?

— Я пришла тебе сказать, чтобы ты не расслаблялась, — Она тычет в меня указательным пальцем. — Твоих сырников и плова голову надолго не хватит!

— Кроме сырников и плова есть много другой вкусной еды, — обиженно вставляет Юля.

Вика наклоняется к ней и шипит:

— Когда взрослые разговаривают, дети молчат. Ты меня поняла!

— Нет, не поняла! — рявкает с вызовом Юля.

С детской площадки оборачиваются мамочки. Одна даже привстаёт со скамейки, вытягивая шею. Мужчина с собачкой у соседнего подъезда перестаёт чесать живот и с интересом смотрит в нашу сторону. Пожилая женщина в ситцевом халате открывает окно на втором этаже.

Почуяли скандал.

— Он и тебя вышвырнет, — Вика подходит ещё ближе. Я чувствую её горячее, прерывистое дыхание на своём лице. — И никакие пирожки тебя не спасут, дура ты.

— Виктория, — говорю я тихо, но твёрдо, — вы сейчас выглядите глупо. Правда. На нас люди смотрят.

— А мне плевать! — Она размахивает руками. — Я хочу, чтобы ты знала! Что я тебе такое унижение не прощу! Не прощу! И однажды, — она подаётся в мою сторону, — он тебя вышвырнет из-за меня. Тоже скажет тебя, что ты всего лишь глупый фарс.

— А вот это уже лишнее, — перебиваю я, и голос мой становится жёстче. — Вика, я устала. Мне надо внучку накормить.

Юля вырывает свою ладонь из моей руки, делает шаг вперёд и упирает руки в бока. Вся такая маленькая с растрёпанными косичками, но с видом настоящего генерала.

— А вот тебя никто не накормит, — звонко заявляет она. — И какой никто для тебя не приготовит! Никто тебя не любит!

Вика смотрит на неё свысока. В её глазах мелькает пренебрежение.

— Меня кормили и будут кормит в лучших ресторанах мира, а вы так жрите своё хрючево.

И вот сейчас я реально зверею.

— Виктория, — цежу я сквозь зубы, делая шаг к ней, — вы перешли все границы.

— Но тебя всё равно никто не любит, — Юля прищуривается и повторяет по слогам. — Не лю-бит.

Вика замирает, её ресницы вздрагивают, а в глазах разгорается ненависть к моей внучке-провокаторше.

И в этот самый момент, когда напряжение достигает предела, когда воздух вокруг, кажется, искрит, я слышу тяжёлые, уверенные и тяжёлые шаги с лёгкой хромотой.

— Так, дамы! Что у вас тут за трагедия? — зычно спрашивает мужской голос.

Мы с Викой застываем.

Я медленно поворачиваю голову.

В трёх шагах от нас, стоит мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Коренастый, крепкий и приземистый. Широкие плечи обтянуты простой чёрной футболкой, под тканью угадываются мощные мышцы.

Голова коротко стрижена, почти под ноль, и только седина на висках выдаёт возраст. Лицо грубое, с глубокими морщинами, с тяжёлой челюстью и пристальными, пронзительными серыми глазами.

Он стоит, чуть опираясь на правую ногу, а левая слегка отставлена, но в этой позе чувствуется не расслабленность, а готовность к действию. На правом предплечье я замечаю татуировку — что-то размытое, тёмное, возможно, геральдический символ.

Военный. Сразу видно. Выправка, взгляд, манера держаться.

Вика оборачивается к нему. Гнев на её лице сменяется недоумением и презрительной насмешкой:

— Мужчина, вас не звали.

— Меня звать не надо, я сам прихожу, — его голос низкий и мрачный. — Ишь, какая цаца, — он прищуривается, — и я предпочитаю, чтобы ко мне дамы обращались по имени отчеству. Игорь Геннадьевич.

Он переводит взгляд на Юлю, и в его стальных глазах мелькает что-то тёплое, почти отеческое.

— ты смотри, какая маленькая, а какая уже громкая.

Юля растерянно моргает и шмыгает:

— Это я ещё не кричала.

Мужчина переводит взгляд на Вику. Та опять удивленно замирает, как настороженная цапля перед голодным волком.

— Напряженная ты какая-то, — медленно, чеканя каждое слово, говорит он. — Сначала тут ходила, а потом…

— Вы что следили за мной? — вырывается у Вики.

— Мать моя тебя заметила, — он кивает на бабульку в ситцевом халате на балконе второго этажа. — Сказала, что… “не наша”.

Бабулька с подозрением прищуривается на Вику.

— Не наша, — подтверждает Юля. — Драться хотела!

— Как же я не люблю таких противных детей…

— Замолчи, — приказывает Игорь Геннадьевич.

Не громко, но с такой интонацией, что Вика захлопывает рот, будто у неё внутри сработал какой-то древний, генетический рефлекс подчинения.

— Разве можно с детьми так разговаривать? — он делает шаг вперёд, чуть припадая на левую ногу.

— Но… — начинает она и замолкает под его взглядом.

— Молчи, — Он прищуривается. — Тихо. Со мной не надо спорить. С женщинами, которые со мной спорят, разговор короткий.

Юля восхищённо смотрит на него, а я смотрю то на него, то на Вику, которая начинает медленно, но верно краснеть.

Кажется, она сейчас забыла о Руслане.

— Выдыхайте, — добавляет он почти спокойно.

Вика открывает рот, чтобы что-то сказать, что-нибудь возразить, но Игорь Геннадьевич вскидывает руку ладонью вперёд, как регулировщик на перекрёстке.

— Молчать, я сказал.

Вика опять закрывает рот ошарашенно моргает.

— Приличные женщины много не болтают, — он склоняет голову набок, и внимательнотразглядывает её.

Вика краснеет ещё сильнее. Её уши становятся пунцовыми, даже шея наливается краской.

— Это возмутительно, — наконец выдавливает она, пытаясь вернуть остатки достоинства. — Вы не имеете права… Да кто вам позволил…

— Я и позволил, — соглашается он спокойно. — Вы привлекли слишком много лишнего внимания. Даже дети в песочнице замолчали.

Вика молчит секунду, а потом резко разворачивается на носочках. Белое платье взметается, обнажая колени. Она шагает прочь быстро и нервно.

Игорь Геннадьевич провожает её взглядом.

Вика оборачивается, хмурится на него и ускоряет шаг.

— Какая стервочка, — задумчиво говорит он.

— Игорь, — бабуся со второго этажа подаёт голос. — Она мне не нравится. Тебе бы бабу попроще, сынок.

— С бабами попроще скучно, — говорит он себе под нос, а потом смотрит на меня внимательно и изучающе. В его серых глазах мелькает любопытство. — А контакты этой стервозинки у вас есть?

Я удивлённо приподнимаю бровь.

— Может, не надо? — спрашиваю я.

— Мама переживает, — он усмехается, и в этой усмешке сквозит что-то хищное, охотничье. — Хочет опять меня женить. В гости приехал и давай опять старую песню.

— Ну не на такой же! — охает его мать с балкона. — Игорь, ты опять назло мне решил уши отморозить? Твоя Ольга из могилы встанет!

— Ладно, — он подмигивает Юле. — Я и сам всё узнаю. Номер её машины у меня есть, а остальное дело техники.

— Но она же противная, — печально вздыхает Юля. — Зачем она вам?

— Кто-то же и тётю Вику должен любить, — увожу Юлю. — Любить так, чтобы рот не смела открывать.