Глава 74. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Останавливаюсь на дорожке, выложенной серой брусчаткой. По обе стороны от меня цветут белые и красные розы. Тяжелые бутоны клонятся к земле, пахнут так сладко и густо, что кружится голова. Некоторые лепестки уже начали опадать.

Я делаю глубокий вдох и смотрю на двухэтажный коттедж из красного кирпича. Окна занавешены белым тюлем, а на подоконниках стоят фикусы, герань, фиалки, кактусы. Чинно, уютно и, по-домашнему. Солнце отражается в стеклах, слепит глаза.

— Испугалась?

Руслан останавливается на крыльце дома и оглядывается. Смотрит на меня сверху вниз. Высокий, широкоплечий, в тёмно-сером пиджаке и белой рубашке без галстука. Воротник расстегнут, я вижу полоску смуглой кожи с седыми волосками.

Ветер треплет его чёрные с серебром волосы, и он щурится от солнца.

Какой красивый. Аж дух захватывает.

— А чего мне пугаться? — с вызовом уточняю я.

Внутри я, конечно же, встревожена и взволнована. Шутка ли, мой босс серьезно решил взять меня замуж!

Вот, носки подарил, потом бездомных котиков пожалел, а теперь привел к родителям.

Конечно, любая женщина обалдеет от такого развития событий. И я, если честно, до сих пор не верю, что сейчас стою перед домом родителей Руслана. Вот совсем недавно плакала из-за развода, а сейчас дышать боюсь.

Краем глаза замечаю, как на крыльце, за спиной Руслана, выходят две фигуры — его отец и мать. Пока не различаю лиц, только силуэты в проеме двери.

Отец — высокий, сутулый, в строгом коричневом костюме. Мать — в голубом платье до колен, с короткой стрижкой и массивными серьгами-шарами в ушах.

— Вот зачем ты мне врёшь? — Руслан разворачивается ко мне всем телом и спускается с крыльца.

Он делает несколько тяжёлых шагов ко мне останавливается в шаге. Расплывается в хищной улыбке — уголки губ поднимаются, в глазах вспыхивает тёмный огонёк.

— Смелая, суровая женщина, — его улыбка становится шире, обнажая ровные белые зубы. — А испугалась, как девчонка.

Я хочу ответить колкостью. Хочу сказать что-то едкое, острое и шутливое, чтобы скрыть свой наивный испуг.

Делаю глубокий вдох. Розы, пыльца, нагретый асфальт. Вскидываю руку в протестующем жесте — ладонь вперёд, пальцы растопырены.

— Так, подожди, мой дорогой.

Собираюсь с мыслями. Поднимаю взгляд в его светло-серые глаза.

— Тебе не кажется, что вся эта ситуация очень странная?

Руслан лишь приподнимает брови.

— Шутки шутками…

Я подхожу к нему вплотную. Заглядываю в лицо снизу вверх. Слышу его дыхание. Оно ровное, но какое-то слишком контролируемое.

— Но мы ведь такими темпами действительно с тобой поженимся.

Он спокойно кивает, будто речь идёт о его планах провести завтра очередное совещание.

— Ну, да. В этом и смысл.

Разворачивается. Делает решительный шаг в сторону крыльца.

Я сердито хватаю его за предплечье. Дёргаю на себя. Силён, зараза, но он останавливается. Позволяет мне развернуть его к себе.

— То есть всё это — не шутка? — уточняю я и хмурюсь.

— Нет, — пожимает плечами.

Движение широкое, расслабленное, но я вижу, как напряжены мышцы его шеи, как ходит кадык.

— То есть реально не шутка? — переспрашиваю я и вскидываю бровь.

Руслан наклоняется ко мне.

— Нина, что за вопросы?

Он делает паузу и напряжённо сглатывает.

— Ты после носков чётко мне сказала, что я должен взять тебя замуж.

Он замолкает. Коротко кашляет, прочищая горло.

— И я тебя беру замуж.

Он смотрит на меня.

Я молчу.

— Знаешь, мне как-то носков маловато, — цедит сквозь зубы.

Он прищуривается с угрозой и в уголках губ появляется жестокая напряжённая складка.

Отворачивается и опять хочет сделать шаг в сторону крыльца, но я не позволяю.

Хватаю его за предплечье уже двумя руками. Дёргаю к себе. Рявкаю так громко, что, кажется, птицы из кустов вылетают.

— Ты даже мне в любви не признался, чтобы брать меня замуж!

Секундная пауза.

Руслан бледнеет. Лицо теряет краски, становится сероватым, будто пеплом присыпали. Зрачки расширяются. Ноздри раздуваются.

— Так и ты мне тоже не призналась в любви.

Голос низкий, хриплый, срывается.

— Ты должен первым признаться! — упрямо заявляю я.

Чувствую, как под моими пальцами напрягаются его мышцы. Он хочет вырваться. Сбежать и спрятаться в дом, за спинами старых родителей

Поэтому я сжимаю его предплечье крепче.

— Признавайся, — прищуриваюсь. — Прямо здесь и сейчас. Признавайся мне в любви.

Зрачки Руслана становятся ещё шире. Он опять бледнеет. Лоб покрывается белыми пятнами, а затем идёт красными разводами. Шея, скулы, даже переносица наливаются краской.

А потом вновь бледнеет лоб, но уши… уши становятся красными. Пунцовыми. Такими, будто их ошпарили кипятком.

Он приоткрывает рот. Закрывает. Вновь открывает.

Сипит:

— Нина, мы уже не в том возрасте…

— Вот вы все, мужики, одинаковые! — Я привстаю на цыпочки, заглядываю в его полубледное-полукрасное лицо. — Пошебуршить на носки — так пожалуйста. А как признаться в любви — так в кусты!

Родители Руслана смотрят на нас и молчат.

— Ты, что, уже начала сцены мне закатывать? — рычит он мне в лицо.

Он делает шумный и глубокий вдох.

— Прекращай истерику, — приказывает он тихо.

— То есть ты хочешь сказать, — возмущённо охаю я, — что поведёшь меня под венец без признаний в любви?

Я замолкаю. Смотрю на него.

— Я, может быть, так не согласна!

Разочарованно отпускаю его предплечье. Руки падают вдоль тела.

Лицо Руслана сейчас окончательно бледнеет — вместе с шеей, вместе с ключицами, которые видны в распахнутом вороте рубашки. И в месте с ушами.

Он молчит. Не признается.

Не признаётся.

И я вдруг понимаю почему.

Он боится. Боится, потому что сколько раз уже признавался в любви? И что в итоге?

Три развода. Недолюбленные дети. Потерянные дети. Разочарование в себе и в женщинах.

Ему страшно, потому что его признание может стать проклятием, которое уничтожит между нами то, что заставило его подумать о свадьбе. Что заставило назвать меня по имени. Что заставило его начать болезненные метаморфозы.

Да, он готов жениться. Готов быть мужем. И, вероятно, он никогда мне не скажет, что любит меня. Лишь бы не активировать «разводное проклятие» в четвёртый раз.

Я читаю всё это в его глазах. В них плещется паника, растерянность, страх. Они то расширяются, то сужаются, и он смотрит куда-то в сторону — на розы, на брусчатку, на свои туфли.

Он что-то неразборчиво бурчит. Разворачивается и хочет опять уйти.

Время замедляется.

Шмель пролетает мимо моего лица — тяжёлый, мохнатый, гудит басовито. Лепесток розы отрывается от бутона и падает мне под ноги. Где-то за домом слышен детский смех.

Если кто и должен разрушить это проклятие — то только я.

Да, это я должна признаться первой. Тогда привычный сценарий Руслана разрушится, ведь, наверное, никто из его бывших жён не признавался в любви первой.

Они же скромные женщины. Они же его этим и цепляли — наигранной скромностью, лживой робостью, показной слабостью.

А я не такая. Я могу взять и признаться. Могу стать той, кто разрушит проклятие Коршунова Руслана.

Со мной всё будет иначе.

Я набираю полной грудью воздух. Лёгкие наполняются до отказа запахами розы, нагретой земли и терпкого парфюма Руслана.

А он тем временем уже поднимается на первую ступень крыльца. Его родители замерли наверху и продолжают молчать.

Они смотрят на нас. Я задерживаю дыхание на секунду.

А затем рявкаю так громко, что, кажется, моё признание слышат на окраинах этого элитного пригорода Москвы:

— Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Тишина.

Шмель забирает в бутон розы.

Руслан застывает на ступеньке — нога в воздухе, руки напряжены.

После носков мне уже ничего не страшно.

К чёрту! Мне сорок шесть! И я хочу в эти сорок шесть лет быть любить и быть любимой.

Я хочу быть с русланом. Вот с таким вредным, инфантильным и упрямым дураком!

Я влюбилась так, что готова первой признаться. Готова перевоспитывать взрослого мальчика и учить его уму-разуму.

Готова и мне нестрашно. И Руслан готов, ведь он поддаётся моей дрессировке.

— Я тебя люблю, — повторяю я громче, — Коршунов Руслан!