Глава 75. Мне очень страшно

Руслан так и стоит ко мне спиной.

Не двигается. Не оборачивается. Даже дышит, кажется, через раз.

А его родители наверху, на крыльце, тоже застыли. Я развожу руки в стороны. Ладони открыты, пальцы решительно растопырены.

— Вот такая я дура, — продолжаю я, и голос мой звучит ровно, даже весело, хотя внутри всё дрожит. — Взяла и влюбилась в тебя. В мужика после трех разводов и с тремя детьми.

Пауза.

— И, знаешь, меня это совсем не пугает, — хмыкаю я. — И не пугают твои бывшие жены.

Руслан не шевелится.

— И да, ты очень сложный и эгоистичный мужик, — пожимаю плечами, — но ты почему-то ни разу так и не смог довести меня до слез.

Я делаю вдох.

— Рядом с тобой я никогда не плакала, — говорю я тише. — А вот с моим бывшим мужем… у меня почему-то глаза были всегда на мокром месте, — вздыхаю.

Руслан всё еще не двигается, но я замечаю, как его правая рука медленно все же вздрагивает.

— И мне очень интересно, каким ты будешь для меня мужем, — делаю один шаг вперед. — По каким поводам мы будем ссориться? И как будем мириться?

Я останавливаюсь в метре от него. Достаточно близко, чтобы видеть, как под воротником его рубашки напряглась шея.

— И знаешь, что мне еще интересно? — я наклоняю голову набок. — Будем ли мы с тобой драться за одеяло? И кто кого будет спихивать с кровати ночью?

Сверху, с крыльца, доносится приглушенный шёпот. Мать Руслана осторожно и напряженно пихает мужа в бок локтем.

— Руслана, — шепчет она, — случайно, не удар хватил? Что-то он какой-то… бледный. И, кажется, не дышит.

Я делаю еще один шаг. Теперь я почти вплотную к его спине.

— И знаешь, — говорю я тихо, почти шепотом, — ты еще даже не представляешь, как ты влип.

— Если предыдущие жены тебе позволили с ними развестись, то я этого не позволю, — прищуриваюсь в его напряженную спину. — Мне одного развода хватило. И я тебе не позволю сбежать от меня на свободу.

С крыльца снова шёпот. Теперь уже более встревоженный.

— Саш, — охает мать Руслана, — что-то, кажется, правда… Либо инфаркт, либо инсульт…

Она торопливо семенит к лестнице. Голубое платье колышется, серьги-шары раскачиваются. Отец Руслана хмурится и тоже делает шаг вперед.

И в этот момент Руслан вздрагивает всем телом.

Резко, крупно, будто его током ударило. Хватается одной рукой за перила и начинает медленно оседать.

Я вижу его лицо в профиль. Оно бледное. Белое, как мел. На висках блестит испарина, капельки пота скатываются по скулам, теряются в щетине.

— Сыночек! — мать Руслана слетает с крыльца. — Сыночек!

Она приседает рядом с ним, хватает его за руку.

Я ойкаю.

Кидаюсь к Руслану. Я почти падаю, но удерживаю равновесие. Одновременно шарю рукой в сумке. Пальцы лихорадочно перебирают содержимое: кошелек, ключи, пакет бумажных платков, маленькая косметичка…

Где же оно?

Мне же 46 лет. В моей сумочке есть и нашатырный спирт, и валерьянка, и таблетки от головной боли.

Нащупываю маленький пузырек. Стеклянный, с резиновой пробкой. Вытаскиваю его, одновременно приседая рядом с Русланом на ступеньку.

Он смотрит на меня. Поворачивает голову медленно, будто шея затекла. И я вижу его глаза — от радужки почти ничего не осталось. Зрачки расширены так, что светло-серая радужка превратилась в тонкий ободок.

— Господи, — шепчу я.

Он дышит тяжело и глубоко. Грудная клетка ходит ходуном. На лбу блестит пот. Я откручиваю пробку с нашатырем. Едкий, удушливый запах ударяет в нос, щиплет глаза, вызывает слезы. Подношу пузырек к его лицу.

— Дыши, — командую я. — Глубоко. Давай.

Руслан делает вдох. Глубокий, шумный, почти судорожный.

И даже не морщится.

Только говорит хрипло:

— Что это за дрянь вонючая? Решила меня отравить?

Он решительно отбирает у меня пузырек. Протягивает бутылек матери.

— Мама, — командует он, — забери эту дрянь у нее.

А потом снова смотрит на меня.

И молчит.

Я ощупываю его лицо. Ладони ложатся на скулы. Они колючие от щетины. Кожа горячая. Горячее, чем должна быть. Липкая от испарины. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются желваки, как ходит челюсть.

— Сыночек, — мать Руслана садится рядом с ним на ступеньку.

Отец Руслана взволнованно отступает к двери.

— Я пошел скорую вызывать! — голос его срывается на старческий фальцет.

Я хлопаю Руслана по щекам. Не сильно, но ощутимо. Ладони шлепают по горячей, мокрой коже.

— Ты не думай, — говорю я, заглядывая в его расширенные зрачки, — что я тебе позволю сейчас Богу душу отдать. Особенно сейчас, когда я тебе призналась в любви. Это будет совсем подло с твоей стороны! Влюбилась и похоронила?

Руслан моргает. Водит кадыком и вдруг начинает шарить рукой по груди. Его пальцы дрожат, скользят по ткани пиджака, по пуговицам рубашки.

— Господи, — шепчу я, чувствуя, как холодок страха пробегает по позвоночнику, — неужели все-таки сердце?

Поднимаю паникующий взгляд на отца Руслана, который застыл на крыльце с телефоном в руке.

— Вызывайте скорую, — шепчу я, — похоже, все-таки инфаркт.

Руслан тем временем ныряет рукой во внутренний карман пиджака. Пока я паникую, пока представляю, как его увозят на скорой, вытаскивает бархатную черную коробочку.

Пальцы его дрожат, когда он раскрывает ее. Крышка откидывается с тихим щелчком.

Вижу кольцо. Небольшой перстень из белого золота… Приплюснутый нос. Широкий лоб. Маленькие аккуратные ушки. И два больших глаза — изумруда, которые смотрят на меня с бархатной подушечки.

Маня. Это Маня. Моя бестия, моя гордая, своенравная, капризная персидская кошка.

Обалдеть.

Руслан вынимает его дрожащими пальцами, а потом резко хватает меня за руку, будто я могу убежать. Решительно, уверенно нанизывает кольцо на мой безымянный палец.

Тяжелое, плотное кольцо мягко скользит по коже. Изумрудные глаза Мани вспыхивают на солнце зеленым огнем.

— А вот теперь можно умереть, — выдыхает Руслан.

И медленно откидывается назад, на ступени.

Голова его осторожно, почти невесомо ложится на одну из ступенек. Он складывает ладони на груди и закрывает глаза.

— Ой, — говорю я.

Глупо, по-детски.

Смотрю на кольцо. Оно плотно сидит на безымянном пальце, будто всегда было там.

Мать Руслана тоже удивленно разглядывает мое кольцо. Наклоняется ближе, щурится. Её седые брови ползут вверх.

— Хм, — повторяет она, — надо же… Какое кольцо! С выдумкой!

Она хватает меня за запястье притягивает мою руку к себе. Рассматривает перстень со всех сторон. Проводит пальцем по изумрудным глазам, по платиновым ушкам.

— Интересно, — шепчет она.

А потом поднимает на меня растерянный взгляд.

— Наш Русланчик не любит кошек, — говорит она тихо, почти испуганно. Переходит на шепот: — Его в детстве поцарапала соседская кошка. Так он зло затаил. На всю жизнь.

С крыльца доносится голос отца Руслана. Он уже набрал скорую, говорит в трубку взволнованно, хрипло:

— Алло, скорая? Моему сыну плохо! Мы не знаем, у него то ли инфаркт, то ли инсульт. Он… он на ступеньках лежит! Глаза закрыл! Не шевелится!

Руслан, не открывая глаз, громко и четко произносит:

— Папа, всё со мной в порядке. Я не умираю. Я просто лежу и отдыхаю. Ну да, я уже не молодой, мне надо часто отдыхать, а с Ниной так вообще каждые пять минут надо ложится и лежать.

— Ах ты, засранец! — бубнит отец в трубку. Я слышу, как он говорит диспетчерше: — Извините, ложный вызов. Сын просто дураком прикидывается. В детстве таким был, и сейчас туда же. Вот так же и в пять лет падал и мать пугал, что умирает, а потом с хохотом убегал.

Он сбрасывает звонок и сердито смотрит на Руслана. Руслан молчит. Только уголки его губ чуть приподнимаются.

Мать Руслана всё еще держит меня за запястье. Она переводит взгляд с кольца на меня, с меня на кольцо.

— Русланчик, — шепчет она, — ты, наконец, перестал бояться кошек?

Он лежит на ступеньках. Пиджак распахнут, рубашка выбилась из брюк. На лбу — капли пота, а щеки всё еще бледные.

— Маня заставила меня пересмотреть мои взгляды на эту жизнь, — говорит он.

Я оглядываюсь на него. Он приоткрывает глаза, щурится на меня из-под полуопущенных век. А затем приподнимает одну ладонь и пальцами подзывает к себе.

— Иди сюда, — говорит он хрипло. — Должен тебе кое-что шепнуть на ушко.

Я разворачиваюсь к нему. Опираюсь ладонями о следующую ступеньку.

Руслан приподнимает голову чуть выше, и я поворачиваю голову ухом к его лицу. Наклоняюсь ниже, прямо к самым его губам.

Его губы почти касаются моего уха.

— Мне очень страшно, — шепчет Руслан.