Глава 76. Женщина, которой надо наслаждаться

* Руслан *

— Мне страшно, — повторяю я свое признание, и рёбра ступеней впиваются до боли в спину, но я не поднимаюсь, потому что именно эта тупая боль помогает мне сейчас говорить и быть честным с Ниной.

— Да, мне очень страшно, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, почти неузнаваемый шёпот. — И боюсь я не только тебя, Нина. Я теперь боюсь очень многого в этой жизни.

Я открываю глаза. Нина немного отстраняется, и мы всматриваемся друг в друга. Солнечный свет подсвечивает её затылок и создает вокруг голову золотой ореол.

Её серо-зелёные глаза сейчас серьёзные, без привычной насмешки. Она слушает.

— Я никогда прежде вот так не боялся, — выдыхаю я. — Я никогда так не боялся за моих сыновей. За мою дочь. За моих родителей. За меня самого. Я никогда не боялся того, что, возможно, мне уже не так долго жить осталось, — горько усмехаюсь. — Всё-таки мне уже пятьдесят один.

Я вздрагиваю, потому что Нина легонько, но сердито шлёпает меня по щеке. Ладонь у неё горячая. Где-то за забором чирикают воробьи, стрекочет кузнечик в кустах роз.

— Это что ещё за разговоры? — хмурится она. — Пятьдесят один — это не приговор. В пятьдесят один жизнь только начинается для мальчика.

Её пальцы задерживаются на моей щеке.

— И мне страшно оглядываться назад. Смотреть на свои ошибки. Раньше я не оглядывался. Раньше я и не думал, что ошибался. Но появилась ты, и теперь… и теперь я боюсь.

Нина молчит. Её тёплое дыхание касается моего лица.

— И мне приходится признавать страшные вещи, — продолжаю я, и каждое слово даётся с трудом. Я их с силой выталкиваю их из себя. — Нина, я — плохой отец. Я был плохим мужем для трёх жён, — криво усмехаюсь. — Они, конечно, тоже не сахар. Но, — я тяжело вздыхаю, — но, справедливости ради, даже самая придурочная стерва никогда не сбежит из брака с хорошим мужиком, а все мои жёны сбегали от меня.

Делаю паузу. Вдыхаю глубоко, до боли в лёгких. Прищуриваюсь на солнце, которое бьёт прямо в глаза, и говорю:

— И, вероятно, я буду плохим мужем для тебя.

Нина хмурится, поджимает губы. Её пальцы, которые всё ещё лежат на моей щеке, чуть заметно вздрагивают. Но она не перебивает. Только смотрит. Ждёт.

— И ведь я даже обещать тебе не могу, что всё с тобой будет иначе, — выдыхаю я. — Ведь всем другим… ведь и прошлым моим жёнам я давал все эти обещания. Клялся. Признавался в любви. Ну, по итогу выходит, что я лгал.

Я сглатываю. В горле встаёт ком, твёрдый и горячий. Глаза начинает жечь. Чёрт. Только слёз мне сейчас не хватало.

— Вдруг и ты однажды уйдёшь? — голос срывается на сиплый, почти неживой шёпот. — Вдруг и ты однажды…

Резко замолкаю, потому что получаю вторую пощёчину.

И она сильнее и больнее, чем предыдущая. Нина сердится.

Она зло хмурится на меня, и в её серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Это хорошо, что ты боишься, — говорит она. — Это правильно, что ты боишься. Значит, ты тогда понимаешь, что теперь тебе не получится быть прежним Русланом.

Она хмурится сильнее, и между её бровей залегает глубокая складка.

— И ты боишься не того, что я уйду. И не того, что ты совершал ошибки. И будешь совершать ошибки. Ты будешь совершать ошибки, Руслан. И я буду совершать ошибки. И мы обязательно будем ссориться и ругаться, — продолжает она тихо, с поучительными нотками в голосе. — Ты боишься того, мой дорогой, — она похлопывает меня по щеке, — что тебе придётся очень много работать.

Она наклоняется ниже. Её лицо совсем близко. Я вижу каждую ресничку, каждую крошечную морщинку в уголках её глаз.

Она такая красивая сейчас.

— Тебе придётся учиться быть отцом для двух сыновей, — чеканит она. — Для дочери. Тебе придётся заново учиться быть хорошим сыном.

— А вот тут я Нину твою поддержу, — раздаётся голос моей мамы по другую сторону от меня.

Я поворачиваю голову. Мама сидит на ступеньке, привалившись плечом к перилам. Её голубое платье слегка задралось, открывая колени в сеточке синих вен.

Она поднимает взгляд на отца, который стоит на крыльце, засунув руки в карманы брюк. Он медленно кивает.

— Да, да, да, — бурчит он, поправляя очки на переносице. — Надо бы. Пора бы уже быть хорошим сыном.

— Как ты хитренько и ловко перетянула родителей на свою сторону, — удивлённо охаю я.

И получаю третью пощёчину.

— Помолчи.

Обиженно замолкаю. Раздуваю ноздри. Нина наклоняется ко мне ниже, почти касаясь губами моего уха. Её дыхание обжигает кожу, и по позвоночнику пробегает дрожь.

— Тебе придётся много работать и учиться, как быть мужчиной, — шепчет она. — А ещё тебе придётся учиться тому, как быть бывшим мужем, — её голос становится тише. — Три бывшие жены никуда не денутся. И придется с ними выстраивать тоже другие отношения.

Она выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз. Солнце светит ей в спину, и её волосы кажутся золотистыми, почти прозрачными.

— Тебе придётся учиться очень многому, — она вздыхает. — Это пугает не только тебя, Руслан. Это пугает многих мужчин твоего возраста.

Она замолкает. Я слышу, как мама рядом переводит дыхание. Как отец на крыльце постукивает пальцами по деревянным перилам. Как шмель гудит над розами, перелетая с бутона на бутон.

— Это по молодости можно сказать красивые слова о любви, — продолжает Нина. — Дать клятвы. Восторженно пообещать, что ты будешь самым любящим, самым хорошим. Но сейчас, когда ты знаешь, что ты не справился со всеми своими обещаниями… тебе придётся учиться и работать.

— Вот ты тоже, слушай, — мама смотрит на отца. — Тебе тоже есть чему поучиться.

Отец вздыхает. Отводит взгляд, но не спорит. Впервые за последние тридцать лет не спорит с матерью.

— Но один я не справлюсь, — тихо говорю я и касаюсь щеки Нины. Мои пальцы дрожат. Кончики скользят по её горячей, гладкой коже, и Нина замирает. — Один я не смогу всему этому научиться. Поэтому мне нужна ты.

— Нужна, — Нина хмыкает, и в уголках её губ появляется лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я это и так знаю. А ты скажи мне то, чего я не знаю.

Я молчу. Подбираю слова. Внутри всё кипит, и я чувствую, как кровь приливает к щекам, к ушам, ко всему лицу. Чёрт. Я краснею.

— Я вот сегодня проснулся, Нина, — говорю я, чувствуя, как горят щёки. — Проснулся, лежу один в кровати и думаю, что рядом должна лежать ты, — признаюсь я и сглатываю. — А в ногах должна быть Маня.

Она краснеет и внимательно слушает.

— И я даже представил, как начинаю к тебе приставать, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, низкий шёпот. — А Маня просыпается и лезет своей плоской, слюняво-сопливой мордой между нашими лицами и громко тарахтит. Мешает мне, ревнует.

— Да, похоже на правду… — Нина кивает.

— Я хочу её скинуть с кровати, — говорю я. — А ты мне заявляешь, что Маню нельзя обижать и мне приходится, вместо того чтобы целовать тебя, обнимать эту наглую пушистую засранку, а после идти и кормить её. Ведь, скорее всего, будет так, что, если её не накормлю я, то она, наверное, умрёт с голода.

Ресницы Нины вздрагивают. Она задерживает дыхание. Её губы трогает милая, мягкая улыбка.

— Вероятно, так и будет, — шепчет она.

— И я хочу, чтобы так стало как можно скорее, — выдыхаю я.

Я замолкаю. Смотрю на неё. Красивая. Самая красивая для меня в этот момент. И ведь именно она сама заставила меня увидеть в ней эту красоту, которая останется с ней и через двадцать лет, и через тридцать.

— И я хочу, чтобы ты научила меня быть другим, — говорю я тихо. — Ты согласна на такую сомнительную сделку?

— Так ты уже кольцо надел, — Нина цыкает, и в её голосе проскальзывают лукавые нотки. — Ничего спрашивать не стал, а сразу надел.

— Ну, я для приличия решил всё же спросить, — ухмыляюсь я. — А так-то у тебя выбора нет, — прищуриваюсь. — Ты же в меня по уши влюбилась.

Нина возмущённо приоткрывает рот. Я вижу, как она заносит руку для очередной пощёчины, и даже готовлюсь к удару, но вместо этого она наклоняется ближе. Сжимает моё лицо двумя руками. Пальцы касаются моих скул, подбородка, губ.

И она целует меня на выдохе.

Сначала робко, почти невесомо, будто пробует на вкус. Её губы скользят по моим, и я замираю. Не дышу. Боюсь спугнуть этот момент.

Мама рядом стыдливо ойкает. Отец на крыльце одобрительно покряхтывает. Рёбра ступеней вдавливаются в спину сильнее, но я боли не чувствую. Весь мой мир сосредоточен на мягких, горячих губах Нины и на её вдохах и выдохах.

Она углубляет поцелуй. Медленно, осторожно, будто учит меня заново. Её язык касается моей нижней губы, и по позвоночнику пробегает электрический разряд. Я чувствую каждый миллиметр её губ. Каждое движение. Каждый вздох.

Её пальцы скользят с моего лица на шею, на воротник рубашки.

Я закрываю глаза, а её дыхание сбивается. Она прижимается ко мне ближе, и я чувствую тепло её тела через ткань блузки. Её грудь касается моей груди, а потом она отстраняется.

— Я принимаю эту сомнительную сделку, — шепчет она с угрозой, но уголки её губ подрагивают в улыбке.

Мама рядом всхлипывает. Украдкой смахивает слезу с ресниц, отворачивается, прячет улыбку. Делает вид, что просто кашляет.

Я предпринимаю попытку сесть и распрямиться.

Понимаю, что не могу этого сделать.

Спина затекла. Поясницу простреливает тупой, ноющей болью, и я невольно шиплю сквозь зубы.

Жалобно смотрю на покрасневшую Нину и хрипло шепчу:

— А теперь помоги мне сесть. В пятьдесят один жизнь, конечно, только начинается, но, видимо, не для моей спины.

Я протягиваю к Нине руки. Она со смехом встаёт. Уверенно перехватывает мои запястья и тянет на себя. Я медленно моргаю, поглаживаю поясницу, разминаю затекшую шею.

И рывком притягиваю её к себе.

Она ойкает и садится рядом со мной на ступеньку. Её бедро касается моего.

— Вот, Зоя, я тебе говорил, — мой отец с осуждением вздыхает, и я перевожу на него взгляд. Он стоит на крыльце, засунув руки в карманы, и смотрит на мать с укоризной. — Что надо хотя бы к чаю для гостей что-нибудь приготовить, а ты решила повредничать. Теперь стыдно перед будущей невесткой.

Мама кивает. Пожимает плечами.

— Согласна, — признаётся она и косится на Нину. — Девочка, вроде, неплохая.

— Неплохая девочка, — Нина с хитрой улыбкой смотрит на розы, которые цветут вдоль дорожки. Тяжёлые бутоны клонятся к земле, лепестки уже начали опадать, устилая брусчатку бело-розовым ковром. — Может, взять и приготовить свежее печенье к чаю? Если, конечно, будущая свекровь позволит похозяйничать на её кухне.

— Нет, будущая свекровь не будет против, — мама осторожно поднимается на ноги, держась за перила. — Если будущая невестка позволит немножко на неё побурчать, а то никто, — она с лёгким материнским осуждением смотрит на меня, — никто здесь не позволяет на них бурчать. Сразу обижаются и потом в гости не приходят.

— Ты, что, к родителям редко в гости заглядываешь? — Нина приподнимает брови. — Руслан, так нельзя.

— Влип ты, Русланчик, — хмыкает папа и торопливо шагает в сторону входной двери.

Он явно хочет сбежать, скрыться от женского разговора, но мама не позволяет ему так просто уйти.

— Ты-то сам меня тоже никогда не слушаешь, — бросает она ему в спину.

Я переглядываюсь с Ниной. Она хитро подмигивает мне. А затем целует в щеку. Её губы касаются моей щетины, и по коже пробегают мурашки.

— Ох, чувствую, нам всем будет очень весело, — шепчет она мне на ухо.

— А теперь мне даже интересно, — говорю я, чувствуя, как её тепло проникает под кожу, разливается по венам. — Мои родители с твоими родителями подружатся?

Нина задумчиво приглаживает мои волосы. Пальцы скользят по вискам, по затылку, и я закрываю глаза.

— Тех, кто не подружится, мы заставим подружиться, — отвечает она.

— Иди сюда, — шепчу я.

И сгребаю Нину в охапку.

Прижимаю её к себе. Крепко. Так, чтобы чувствовать каждый вздох. Вдыхаю аромат её волос.

По телу проходит волна жара. Она спускается от груди к животу, а затем направляется ниже, под натянутую ширинку брюк. Я шумно выдыхаю. Чувствую, как пульсирует кровь в висках, как напрягаются мышцы.

Нина учуивает моё возбуждение. По неровному дыханию. По тому, как я замираю.

— После свадьбы, — ехидно шепчет она и повторяет тише, почти неслышно, — Только после свадьбы.

— Ты не боишься, что я в первую брачную ночь откину копыта? — усмехаюсь я. — Поймаю удар и помру.

И позволяю моему напряжению и возбуждению быть во мне. Не прячу. Не борюсь с ними. Просто принимаю как часть себя.

Нина — не та женщина, которую нужно хватать, зажимать в углу и немедленно сбрасывать напряжение.

Нина — та женщина, которой надо наслаждаться.

Нина — та женщина, с которой можно узнать своё желание глубже.

Нина — та женщина, с которой можно никуда не торопиться.

— Зато ты эту свадьбу будешь ждать сильнее меня, — говорит она, отстраняется и расплывается в лукавой улыбке. — Это же самая главная женская хитрость.

Вечернее ласковое солнце светит нам в лица.

И я сейчас я не боюсь того, что будет завтра, потому что завтра… завтра она будет рядом.