13

Лев

Топорков сдох через сорок минут.

Перестал существовать как самостоятельная единица. Превратился в трясущуюся массу, которая только и могла, что выводить закорючки там, где я тыкал пальцем.

Я готовился к часу. Может, полутора. Старый хуй обожал разводить сопли, тянуть кота за яйца, делать вид, что у него ещё есть выбор.

Но сегодня я вошёл в такой раж, что к седьмой минуте его губы сжались в нитку.

К двадцатой голова заходила вверх-вниз, как у ебанного болванчика на приборной панели.

К тридцать пятой его собственный зам уже тянулся за ручкой.

Страх — лучший продажник. Лучший наркотик. Лучшая смазка для чужой воли.

— Лев Кириллович, — выдавил Топорков, выводя последнюю закорючку. — С вами опасно иметь дело.

Мы вышли в коридор.

Я сжал его вялую ладонь. Хлопнул по спине так, что он кашлянул.

Серега отконвоил делегацию к лифту.

Я остался на двенадцатом этаже один.

Гул голосов стих, растворился где-то внизу.

Надо мной нависла тишина — такая плотная, что я слышал, как гудят трубы вентиляции. Как жужжат лампы. Как кровь шумит в ушах.

Как у меня в штанах, блядь, шевелится.

Потому что я знаю: она где-то здесь.

Этаж вымер. Ни одной ебаной души.

Я стоял и смотрел на то место, где она лежала час назад.

И её взгляд, блядь, пробил насквозь. Я чуть не замер посреди коридора, как конченый идиот. Чуть не наклонился. Чуть не поднял её.

Даша.

Её губы, которые шептали «Вася» пока я драл её на столе с таким придыханием, что у меня до сих пор вставало от одного воспоминания.

Как она кричала, когда я входил. Как её тело выгибалось. Как эти её зелёные глаза смотрели на меня снизу вверх, когда она стояла на коленях в муке.

Потом её лицо побелело. Скулы заострились. Тело сжалось, будто я занёс ногу не для шага а для удара.

Я увидел страх. Настоящий, животный, бабий страх.

И меня это, сука, завело. У меня встал. Так, что яйца к горлу подпрыгнули.

Я двинул по коридору.

Завернул за угол, где висела табличка «Запасной выход» с потухшей лампочкой над ней.

Там находилась пожарная лестница и дверь в подсобку. Место, где уборщицы хранят тряпки. Где она сейчас наверняка собирает вещи, чтобы смыться.

Дверь приоткрыта.

Сердце, сука, колотится, как у пацана перед первым разом.

Я встал сбоку, прижался спиной к стене. Глянул в щель.

Она.

Спиной ко мне.

В синей робе, на талии стянутой узлом. Волосы мокрые, сбиты в пучок, пряди выбились, вьются вдоль шеи.

Я хочу зарыться в эти волосы лицом.

Она перебирала тряпки на полке, нагибалась, тянулась вверх. Ткань натягивалась на заднице, обрисовывая каждую округлость.

Господи, какая же жопа.

Особенно в муке. На столе. Она ходила ходуном, когда я входил. Шлёпал по ней, и она вскрикивала. Пальцы вминались в эту плоть.

Я смотрел, как она двигается. Плавно. Тяжеловато. С той медлительностью, которая бывает у людей, проведших на ногах весь день.

Складки робы собирались гармошкой на пояснице.

Она присела на корточки к нижней полке.

Роба натянулась, оголив поясницу.

Кожа там белая, мягкая, с ямочками над копчиком.

Член в штанах дёрнулся, упёрся в ширинку.

Стало больно — так больно, что я сжал зубы, чтобы не застонать.

Я сейчас кончу в штаны, как школьник. Как конченый идиот, который никогда не видел бабу.

В голове щёлкнуло затвором.

Она смоется. Сейчас соберёт вещички и испарится. Потому что поняла, кто я. А я не могу этого допустить.

Я отлип от стены. Отошёл в конец коридора. Прислонился лбом к стеклу.

Достал сигарету.

Руки дрожали — от злости на самого себя. От того, что эта баба, уборщица в синей робе, выбила меня из колеи так, как ни один партнёр за десять лет не выбивал.

Затянулся. Выпустил дым в потолок.

Руки всё равно трясутся. Пиздец.

Что я, блядь, делаю?

Я затушил бычок о подошву.

Развернулся.

Пошёл обратно.