3

Выхожу из машины. Поднимаюсь в свой пентхаус.

В штанах уже тесно — член стоит, упирается в ширинку, и каждый шаг отдается в паху тупой пульсацией.

Две недели.

Две недели я не трахался.

Сначала эти долбаные переговоры в Лондоне, потом Лена со своим нытьем, потом эта простуда, когда я думал, что сдохну, но нет, не сдох, только яйца налились свинцом так, что болят, когда дышу.

Сейчас лопнут, сука.

Захожу в спальню. Открываю шкаф. В самом углу, за коробками с запонками, которые мне дарили партнеры, висит черный мусорный пакет. Развязываю.

Куртка. «Спортмастер». Синяя когда-то, сейчас — цвет мокрой земли с проплешинами выцветшей ткани.

На вороте кровь.

Моя кровь, если быть точным. Потому что за эту куртку я бился.

Тот вечер я запомнил.

Время часов в одиннадцать ночи.

Я вышел от партнеров. Бухой в хламину. В костюме за полтора лимона, в часах за сто штук евро.

Свернул в переход. А они вышли из-за колонны. Трое. Лет по двадцать. В спортивных костюмах, кроссовки, но глаза голодные, шакальи. Столичные, не приезжие.

Один, без бровей, шагнул вперед, нож достал. Не перочинный — нормальный, туристический.

«Слышь, старый, часы сними. И кольцо».

Я не испугался. Меня понесло.

Ударил первым. Схватил его за руку с ножом, вывернул, врезал по лицу. Кровь из носа брызнула. Но второй, рыжий, плотный, зашел сбоку — приложил меня по скуле так, что я на колено упал.

Я взбесился. Схватил рыжего за ногу, дернул, он грохнулся затылком об асфальт — глухо так, по-хорошему. Вскочил, а безбровый уже с ножом лезет. Полоснул по руке — глубоко, шрам остался. Боль злая, горячая.

Я ему локтем в висок — он сложился. Потом еще раз в лицо, когда падал. Третий, худой, смотрел на всё это и просто побежал. Сразу. Шакал.

Я снял с безбрового куртку, с рыжего стянул треники, кроссовки с него же. Кинул им свою кожанку — пусть подавятся. И ушел. Кровь с руки капала, скула опухла, но шмот я взял.

Потом в химчистку отдал, кровь вывели — чужую. Запах остался. Ахуенный запах! Он нужен.

Напоминает, что я не только в костюмах могу. Что я — Лев, блядь, и я возьму свое всегда. Даже если для этого надо выебать троих щенков в переходе.

Штаны. Те самые треники. Когда-то серые, сейчас — цвет грязного снега. Пузыри на коленях.

Я специально не зашивал, не менял. Пусть висят. Чтобы выглядели как надо. Как будто мужик в них спал на лавочке. Как будто у него нет другого тряпья.

Кроссовки. «Адидас». Паль. Три полоски, разнос, шнурок порван, завязан узлом, подошва стерта до дыр на носках.

Я их в машинке с хлоркой выстирал. Они сели, стали по ноге. В самый раз. Никто не узнает.

Снимаю часы. Сто штук евро. Швыряю на кровать. Снимаю кольцо с печаткой — там герб, нахуй, выдуманный, но все видели, я его двадцать лет ношу. На тумбочку.

Снимаю всё. Всё, что выдает меня.

Натягиваю это тряпье на себя. Куртка трещит по швам, тесновата в плечах, но похуй. Треники болтаются на жопе, кроссовки жмут.

Смотрю в зеркало.

На меня смотрит мужик. Небритый. Страшный. Потный после тренировки.

Со шрамом на руке. С лицом, которое никто не запомнит.

Никто не свяжет этого урода с Львом Кирилловичем, генеральным директором «Лев Консалт».

Выхожу из пентхауса через черный ход. Лифт до подземного паркинга. Там стоит она. Моя тачка для ритуала.

«Ауди» девяносто восьмого года. Битая. Краска облезла. Салон воняет дешевым освежителем, старыми сигаретами и еще чем-то кислым — то ли прошлый хозяин пролил пиво, то ли кто-то сдох в багажнике.

Похуй. Я купил ее за двести штук у челнока на рынке. Он думал, что я псих.

Может, и псих.

Завожу. Мотор рявкает, чихает, но заводится.

Выезжаю.

Еду в Ховрино. В промзону. В панельку. К бабе, которая даже не знает, кто я.

И член у меня стоит колом уже сейчас. Стоит так, что приходится ноги шире раздвигать, чтобы не давило.