4

Я паркуюсь у панельной девятиэтажки.

Фасад облезлый, окна в трещинах, подъезд воняет мочой и еще чем-то кислым — то ли капустой... Похуй.

Я закрываю дверь, поправляю на себе этот мешок, который называется курткой, и захожу.

Лифт не работает, конечно. Третьим этажом выше, лестница скрипит под ногами, перила шатаются.

На каждой площадке — велосипеды, коляски, мешки с картошкой.

Вонь усиливается.

Я поднимаюсь, и с каждым шагом член дергается, упирается в ширинку, трет о грубую ткань треников.

Я, блядь, как мальчишка перед первым разом. Две недели. Две хуевых недели я не трахался.

Номер квартиры — 45. Дверь старая, дерматин ободран, глазка нет. Под дверью полоска света. Ждет. Стучу. Три раза. Коротко. Требовательно.

Шаги за дверью. Быстрые, нервные, шлепают ногами по линолеуму. Щелчок замка. Она открывает.

Я смотрю.

В первую секунду — только глаза. Огромные. Зеленые. Как у ведьмы. Как у кошки в темноте, когда на нее светишь фонариком.

Зрачки расширены, радужка — яркая, болотная, с золотыми крапинками. Они смотрят на меня — испуганно, жадно, растерянно.

Я в них тону, блядь, на долю секунды тону, и это бесит, потому что я пришел сюда не для этого.

Я пришел трахаться.

Потом взгляд падает ниже.

Она в платье. В платье-рубашке. Белое, в мелкий синий цветочек, васильковый такой. Пуговицы от ворота до самого низа — белые, перламутровые, блестят под тусклым светом коридорной лампочки.

Волосы распущены, русые, до плеч, чуть влажные — готовилась.

Лицо… не уродина.

Чувствую, как в паху пульсирует, как кровь приливает к члену, как он становится твердым, тяжелым, почти болезненным.

Тело.

Я сразу вижу тело под этим платьем. Жопа широкая, бедра крутые, талия есть — не песочные часы, но есть за что держаться, есть где сжать пальцами так, чтобы остались синяки.

Сиськи большие, тяжелые, под тканью угадываются, пуговицы на груди натянуты так, что вот-вот треснут, ткань расходится по швам, и я вижу край лифчика — белый, простой, без кружев.

Она — как с картины Рубенса. Баба. Настоящая. Вся мягкая, круглая, теплая.

Ахуенный сладкий подарочек мне на юбилей. То, что доктор прописал.

— Здравствуйте, — говорит она. Голос тихий, хрипловатый, с надрывом. — Я… я в первый раз так… знакомлюсь. Вы не подумайте.

Стесняется. Она, сука, стесняется.

Она стоит передо мной в этом дурацком платье, теребит пальцы, краснеет, и от этого красного румянца на щеках, от этого смущения, от этого голоса — у меня в штанах пульсирует так, что темнеет в глазах.

Хочу ее. Сейчас.

Я захожу.

Ногой захлопываю дверь.

Она пятится назад, в маленькую прихожую, упирается спиной в стену. Стены обои в цветочек, розовый такой, с мелкими букетиками.

Как на даче у бабушки, блядь.

Я подхожу вплотную. Она пахнет. Я вдыхаю этот запах, и у меня ноздри раздуваются, как у зверя.

— Вася… — говорит она.

Я хватаю ее за ворот. Пальцы сжимают ткань. Она дергается, но я держу крепко. Я смотрю ей в глаза — зеленые, расширенные, зрачки — во всю радужку.

Она не понимает, что будет. Я понимаю. Я сейчас разорву это платье нахуй.

Рву. Сверху вниз. Одной рукой.

Ткань трещит — сначала тихо, по шву, потом громко, когда рвется основное полотно. Пуговицы летят в разные стороны — цокают об пол, катятся, звенят, как колокольчики, ударяясь о плинтус.

Платье распахивается, открывая лифчик, живот, бедра.

Я вижу, как она бледнеет, потом краснеет, как грудь вздымается от быстрого дыхания, как лифчик натягивается, как соски проступают сквозь ткань.

— Ай! — вскрикивает она. — Что вы…

Я не даю ей договорить. Я толкаю ее к стене. Прижимаю всем телом.