29

В ресторане мы надолго не задерживаемся. Герман, так сказать, свидетельствует своё почтение, но я понимаю, что с Такаши они уже знакомы, по крайней мере, вскользь.

Островский выражает сожаление, что не мог присутствовать на встрече, но обещает завтра со своей стороны наверстать упущенное и восполнить все пробелы.

Я больше не смотрю на столик своего бывшего сокурсника и его друзей, не до этого. Хотя, нет, один раз бросаю взгляд в их сторону, и меня догоняет задумчивый взгляд Мелёхина. Надеюсь, он сделает правильные выводы. Очень надеюсь. Серый мог быть каким угодно оболтусом, но идиотом не был никогда.

От взгляда Германа не ускользает мой странный интерес к дальнему левому углу, но он ничего больше не спрашивает. Лишь посылает следом несколько тяжёлых взглядов в адрес шумной компании.

Вскоре Герман вызывает машину с водителем для господина Миуры, который прихватывает с собой Риту. Они, вроде как, на одной волне. Наверное, потому что для моей подруги это не работа, а больше развлечение или способ развеяться. Ведь когда я ей тихонько предлагаю оплатить её услуги переводчика, взгляд, которым она меня награждает, выражает всё, что она об этом думает.

— С ума сошла! — тихо шепчет она. — Это я тебе приплатить могу сверху. Один из самых интересных дней в моей жизни.

— Всё хорошо, что хорошо кончается, — бормочу я.

— О, мне кажется, это далеко не конец.

Она с улыбочкой посматривает то на меня, то на Германа. Когда мы перед выходом мнёмся с ней у зеркала, она совсем шёпотом добавляет:

— Это же он? Я не обозналась?

— А? — делаю вид, что не понимаю.

— Брось, я не так уж пьяна, глаза на месте и провалами в памяти не страдаю.

Официально я тогда Ритку с Германом не знакомила, но она видела наши совместные фотографии и знала часть той печальной истории.

Теперь я смотрю на неё с убийственной многозначительностью.

— Ладно-ладно, — примиряюще произносит она. — Потом посплетничаем.

Ничего не отвечаю, но понимаю, что от допроса мне не отвертеться. С одной стороны, я надеюсь, что никакого «потом» не будет. С другой, думаю, может, идея обрисовать ситуацию Рите не такая уж плохая, вдруг подскажет что толковое. Например, как сохранить самообладание и придерживаться сугубо делового этикета. Хотя подруга с большей вероятностью порекомендует меньше думать и просто наслаждаться моментом.

Мы с Островским смотрим вслед отъехавшей от тротуара машине, и между нами повисает какая-то странная неловкость. Почему-то внутри меня рождается непонятная дрожь, которая совсем мне не нравится. Германа становится слишком много. Он и на работе, и вне её. Живёт в моих воспоминаниях и мыслях. Чувствую неясное раздражение, но оно скорее имеет привкус упущенной возможности и направлено не только на него, но и на себя саму. Понимаю, что мы оба виноваты в том, что случилось почти шесть лет назад, только мне всё равно не по себе, потому что близость Германа то и дело возвращает меня в состояние, которое я стремилась забыть. Запахи и звуки — сильные психологические якоря, и это регулярное дежа вю, возникающее у меня в голове, выбивает почву из-под ног.

— Я пойду, — бросаю поспешно. — Завтра увидимся.

Но Островский меня притормаживает. Практически перегораживает путь, не давая пройти.

— Пошли, нам всё равно в одну сторону, как ты уже поняла.

Герман предлагает мне свой локоть, и я, слегка поколебавшись, всё-таки беру его под руку.

— Да, неожиданное соседство, — с деланой иронией замечаю я.

— Почему? Я всегда любил центр.

— Как и я, — зачем-то добавляю.

Только не говорю, что центр-то большой, и существует множество других районов, где бы он мог осесть. Поближе к матери, например, на родной Петроградке.

— По набережной? — с улыбкой уточняет Островский, игнорируя моё лёгкое недовольство, и вот мы уже поворачиваем на Фонтанку.

Шаг за шагом меня отпускает. Раздражение само собой развеивается.

Город окутан в дымку, мрачные фасады старых зданий, словно стены крепостей, тянутся вдоль реки. В этой части всегда малолюдно: только машины несутся по дороге, да речные трамвайчики с ночными экскурсиями курсируют от пристани до Невы и обратно.

Мои пальцы тонут в мягком кашемире пальто, и это проклятое дежа вю опять бомбардирует нервные окончания. Сколько раз вот так мы гуляли в прошлом? Великое множество. То и дело сбегали ночью пошататься по городу. Да, конечно, мы веселились, шутили, то и дело целовались, и забредали в странные места, слушали уличных музыкантов, катались на корабликах по Неве, шли на пляж у Петропавловки и сидели у воды, размышляя о жизни.

— Покатаемся? — врывается в мой разум голос Германа, и я невольно сильнее сжимаю его предплечье.

Мы тормозим у спуска к воде, где как раз готовится отойти в рейс очередной речной трамвайчик. На боку золотыми буквами выведено «Геркулес», и усталый зазывала с вежливой улыбкой поглядывает в нашу сторону, попутно подгоняя припозднившихся пассажиров.

— Завтра на работу, — зачем-то напоминаю я.

— А мы недолго, сойдём на следующей швартовке.

— Я не уверена…

— Варь, — Герман встаёт напротив меня и наклоняет голову, чтобы заглянуть в лицо. — Это был грёбанный долгий безумный день. Уверен, ты тоже вдоволь набегалась.

— Твоими усилиями… — отвожу взгляд, только бы не смотреть на него.

Сердце безумно ухает в груди, потому что Герман заполнил собой всё пространство вокруг. Не вижу ни зданий, ни города, ни людей, только лицо Германа и его бездонные зелёные глаза, в которых так хочется утонуть.

— Но ты же справилась. И за это тебе огромное спасибо. Если б я не был вынужден так срочно уехать в столицу, сам бы всем занялся.

Это его «огромное спасибо» топит лёд в моей душе. Я уже не так твёрдо уверена, что откажу ему, гордо развернусь и уйду к дому. Потом, что плохого случится, если мы немного отдохнём? Когда я последний раз любовалась на город с воды? Да ещё и ночью. Уже ноябрь. Навигация прекратится двадцать пятого. Мы, можно сказать, прыгаем в последний вагон, ловим финальный шанс покататься в этом сезоне.

— Ну, хорошо, пошли, — киваю и подхожу к гранитным ступенькам набережной вперёд него.

Спустившись, не гляжу на Германа, иду по трапу, пока он покупает билеты и проходит на кораблик следом. Народа мало, в этом бизнесе бешеная конкуренция, но и морозить носы в ноябре желающих мало. Люди попрятались в закрытой части речного трамвайчика, но мне хочется проветрить голову, на которую всегда падает морок от близости Германа. Поэтому я иду на корму, даже не проверяя, где находится виновник моего состояния.

Но когда поднимают трап и судно с лёгким урчанием боком отшвартовывается от понтона, я спиной ощущаю близость Германа, а затем краем глаза вижу его руки, сжимающие перила на борту кораблика.

На палубе, кроме нас, ещё несколько энтузиастов, но и они вскоре уходят внутрь, где потеплее. В закрытом помещении играет музыка, а тут слышен лишь плеск воды и звуки города. Чёрная поверхность Фонтанки кажется бездонной, хотя там на самом деле местами глубина лишь чуть больше трёх метров. Я слегка заворожена тенями и бликами от вечерней иллюминации… а ещё непонятным мужчиной из моего прошлого, устроившимся по соседству и погружённым в свои собственные думы.

— Я так поняла, ты уже был знаком с Такаши до его сегодняшнего приезда? — решаюсь первой нарушить молчание.

— Такаши? — Герман поворачивает голову в мою сторону. — Вы уже на «ты» успели перейти?

Жму плечами с невинной улыбкой.

— Можешь назвать это клиенто-ориентированностью.

— Я запомню, — усмехается он и всё же отвечает на мой вопрос: — Да, мы встречались на предварительных переговорах в Москве.

— Зачем ты перевёл головной офис в Питер, если постоянно мотаешься в столицу?

— Суетно там. Не мой это город, — поясняет Герман.

— А какой твой?

— Вот этот, — он делает широкий жест рукой. — Но и он изменился. Раньше в это время уже снег везде лежал.

— Да, с конца октября, наверное, — тихо соглашаюсь я, тоже отмечая, что в городе моего детства и юности много что изменилось, даже климат. — Еврозима.

— Ну, до еврозимы нам далеко.

Поворачиваю голову и смотрю на его губы, изогнутые в лёгкой усмешке.

— А, ну да, ты-то про еврозимы всё знаешь.

— Несколько застал, пока жил в Швейцарии, — жмёт Герман плечами. — А климат слегка изменился, потому что Гольфстрим поменял течение, теперь в Питере его влияние больше ощущается.

— Почему ты вернулся? — внезапно спрашиваю я.

Герман застывает, потом разворачивается полностью и встаёт напротив меня, я теперь спиной упираюсь в край борта, стараясь не думать, что позади ледяная масса речной воды.

— Пора было что-то менять, — просто поясняет он.

Его глаза таинственно и многозначительно мерцают. Мне становится не по себе. Хочется отвести взгляд, но я почему-то не могу.

— И как? Получается?

— Иногда кажется, что да.

Невольно вздрагиваю и обхватываю себя руками.

— Замёрзла? — Герман наклоняется ко мне, и от его близости вопреки всему к щекам приливает жар.

— Слегка. Тут у воды слишком свежо.

— Согласен.

Он не предлагает мне пойти внутрь, где тепло. Видимо, и самому не особо хочется. Просит лишь обождать и быстро возвращается с пледом, который без лишних слов накидывает мне на плечи.

Немного странно стоять во флисовом покрывале, и ветер, гуляющий по палубе, всё равно пробирается в мои не по сезону лёгкие сапожки.

— Теплее стало? — вежливо уточняет Герман.

— Немного.

— А так?

Островский хватает края моего пледа и тянет на себя. По инерции я делаю шаг вперёд и прижимаюсь к его телу. Всякие барьеры и дистанции порушены. Мы вторгаемся уже даже не в личное, а в интимное пространство друг друга, и не я одна это осознаю и понимаю.

Кажется, знаю, что сейчас будет, и, кажется, даже не намерена возражать. Чёрт, наверное, даже точно понимала, что произойдёт, когда шла сюда по трапу. Почему? Интересный вопрос. Может, даже за прошедшие годы я не растеряла способности «чувствовать Германа». Видеть его настроение и понимать, каким будет следующий шаг. А, может, это просто искры, которые осыпаются вокруг нас каждый раз, как мы соприкасаемся.

— Варя, — Герман наклоняет голову и губами касается моей щеки. — Варя?

След от короткого поцелуя горячий и горит, как от удара хлыста.

Что это? Вопрос? Просьба? Разрешение? Навряд ли мой ответ так важен сейчас. Потому что время откатывается назад. Мы будто снова в полумраке той квартиры в Рио, где наши взгляды ведут свой собственный диалог. Я могла бы как-то возразить, могла бы оттолкнуть его с холодным «что вы делаете?», возвращая нас в рамки делового этикета, но мне этого не хочется, да и Герман не позволит. Ведь он всегда получает желаемое. Всегда.

Начинаю дрожать уже совсем не от холода, но Островский лишь крепче прижимает меня к себе, проводя руками по спине под пледом, желая и согреть, и перехватить меня получше, будто бы я собираюсь вырываться.

Я обезоружена и податлива, и когда его губы накрывают мой рот, прерывая короткий всхлип на середине, коленки подгибаются. По телу проносится практически болезненная волна желания. И воспоминаний… сметающих все остальные эмоции и чувства на своём пути.

Герман быстро берёт инициативу на себя. Терзает и мучает ритмичными толчками языка, показывая, чего он на самом деле хочет, предлагает себя. Ведёт, позволяя мне лишь следовать за собой. И я следую. Ныряю с головой. Думая, что уж несколько секунд слабости я заслужила.

Боже, как давно это было. Мои пальцы, зарывающиеся в мягкие волосы на его затылке. Его вкус, его запах, его нежные ласки, которые я помню даже через много лет. Сладость его рта и дурманящая горечь.

Наши губы живут своей жизнью, двигаясь в унисон, подстраиваясь друг под друга. Это снова мы и не мы одновременно.

Всё прерывается также резко, как и началось. Даже не понимаю, кто отстраняется первым. Нас покачивает на особо сильной волне, когда кораблик выходит в акватории Невы, и приходится схватиться за поручень при развороте.

Качаю головой, прогоняя вязкий туман, и отхожу от Германа на пару шагов. Тот уже стоит, заложив руки в карманы, и посматривает на меня насторожено.

— Что ты себе позволяешь? — ничего умнее у меня не находится.

— А зачем ты мне позволила?

Не только позволила, но ещё и с энтузиазмом ответила. Так что вопрос логичный, я же его не оттолкнула. А теперь пытаюсь читать высокопарные нотации.

— Это неважно, — бросаю я, — и это ничего не меняет.

— Как знать, — тянет Герман, и мне почему-то становится страшно от его заявлений.

Потому что я не понимаю, что важно и хочу ли я что-то менять. Могу ли я это себе позволить? Герман и так порядком встряхнул мою жизнь, и уже не раз. В действительности, я боюсь, что из очередной катастрофы я просто не выберусь невредимой.

— Варя, — зовёт он меня.

Я моргаю и смотрю на его протянутую руку. Герман будто предлагает сделать выбор. Прямо сейчас. Довериться ему. Только я знаю, чем закончится этот вечер, если я приму его руку. А вот что будет на утро — это вопрос. Возможно, пустая постель и молчание, как в наш последний раз. Возможно… я отрицательно качаю головой.

— Я сойду у Петропавловки.

Его протянутая рука опускается, а плечи слегка поникают. Или мне показалось?

— Если хочешь, — коротко отвечает он и отворачивается, словно я ему больше не интересна.

А я ни черта не знаю. Но когда корабль швартуется, сбегаю. Потому что однажды я уже с этим мужчиной рискнула. И что-то вышло? Ничего… Тогда ведь мне даже казалось, что я его знаю. Сейчас же вижу, что не знаю о нём совершенно ничего. Об этом новом вернувшимся из небытия Германе.

Мы не можем начать с того, на чём закончили. И нового пути для нас пока нет.

Меня одолевают сотни беспокойных мыслей, пока я еду до дома в такси, пока брожу по тёмной квартире, залезаю в душ и пытаюсь там окончательно отогреться. Когда же стою с чашкой чая у окна комнаты и смотрю на полуголые деревья парка и улицу, замечаю мужскую фигуру в теневой зоне между зажжённых фонарей. Силуэт такой знакомый, что я невольно задерживаю дыхание, чувствуя и страх, и трепет, и ожидание.

— Герман, — невольно вырывается у меня, когда я поддаюсь вперёд, а потом испуганно отпрыгиваю от окна.

На фоне освещённой комнаты, я беззащитна и как на ладони.

Стоит мне отвернуться, чтобы поставить кружку на стол и подкрутить свет на минимум, тень исчезает, и я даже не понимаю: привиделось ли мне это.

Всё-таки жду, когда дверной звонок оживёт, но ничего не происходит. Возможно, всё к лучшему. Потому что мне отчасти страшно представить, как бы я поступила, если бы он пришёл.