30

Надо ли говорить, что в эту ночь я почти не спала. Кажется, Герман, как и раньше, становится причиной моих многочисленных бессонниц. Утром приходится влить в себя литр кофе, не меньше, и отправиться в офис. Где, наверняка, меня уже поджидает возмутитель моего спокойствия.

До головной боли меня мучает один вопрос: чтобы было, если бы я не оттолкнула Германа? Приняла его руку? Как там говорят: лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть? Только ли сработает эта формула в отношении Островского? Уж слишком больно он мне сделал в прошлом.

Бизнес-центр только просыпается, а на нашем этаже привычная беготня. Хорошо хоть завалы коробок разгребли — растащили по архивам и пока что пустующим кабинетам. Интересно, что будет, когда Герману, наконец, удастся полностью укомплектовать штат и взять в аренду второй этаж? Как быстро это случится? Да и случится ли вообще? Если верить словам Возова, Островский фирму, в конце концов, продаст. И что тогда? Я его больше никогда не увижу?

Почему-то от этой мысли внутри всё неприятно сжимается, а моё внутреннее «я» отрицательно мотает головой. Нет. Такой вариант развития событий меня совсем не устраивает. Потрясённая я понимаю, что хочу видеть Германа рядом как можно чаще. Я буду тосковать по нему, если он опять исчезнет из моей жизни.

И думать об упущенных возможностях, — поддакивает внутренний голос.

Но как я могу протянуть ему руку в ответ, если он так сильно обидел меня? Это он должен прийти с объяснениями. Ничего не выйдет, если мы не поговорим о прошлом. И тут — инициатива за ним.

Сама хороша, — внутри меня опять какое-то презрительное фырканье, этот мысленный диалог с самой собой немного утомляет, — ты ведь тоже его обидела.

— Так они и ходили… обиженные на весь белый свет, — бормочу я, распахивая дверь в директорский офис.

И не сразу выпускаю ручку двери из пальцев.

За моим столом. Ну, то есть место за секретарским столом, где я обычно работаю, занято.

— Здравствуйте, вы Варвара? — женщина за пятьдесят с тёмными, забранными в аккуратную причёску-ракушку волосами, глядит на меня поверх очков.

Она ещё стройна и моложава, и у меня не остаётся никаких сомнений, кому принадлежит термоядерного цикломенового цвета помада, которая всё это время валялась в верхнем ящике стола.

— Здравствуйте, — отмерзаю я. — Да, я Варвара, а вы?

— Секретарь Германа Марковича. Лариса Ивановна Скорая. Очень приятно.

Мне почему-то становится весело, и я боюсь, что прысну от смеха в самый неподходящий момент. Приходится маскировать смешок внезапным кашлем.

Сразу на ум приходит небезызвестная крылатая фраза, которая вкупе с необычной фамилией секретаря, делает мой день.

— И мне приятно, — прихожу я в себя окончательно, — мои…

— Вещи. Ваши вещи я переместила к вам в кабинет, — она указывает на дверь, где должен быть мой офис, куда я, по видимому, сегодня и переезжаю. — Если бы вы пришли раньше, могли бы и сами этим заняться, — слегка неодобрительный взгляд поверх золотистой оправы очков пронзает меня коротким уколом.

Мой взгляд невольно скользит к часам на стене. Чуть больше восьми. Куда уж раньше? Я итак глубоко заранее явилась.

— Спасибо, а Герман…

— Маркович. Он у себя, но занят, — она как-то строго смотрит на меня, будто одновременно пытается оценить степень угрозы и уровень айкю в моменте.

Ещё эта её странная манера заканчивать фразы за собеседником.

— Хорошо, я…

— Звоните мне, если что-то понадобится, — опять ненавязчиво перебивает она. — Я и в вашем распоряжении также.

— Вот как, — с неподдельным удивлением киваю я. — Хорошо, благодарю, Лариса.

— Ивановна, — напоминает она и даёт понять, что на «вы», но по именам с ней не перейти.

Киваю и иду к двери своего собственного кабинета.

Какой-то цербер, и ощущение, что это я у неё в распоряжении, а не наоборот, прочно застревает в моей голове.

Боже, это ж три недели пролетели, как один миг.

Я падаю на кресло и включаю компьютер. Тот с кряхтением запускается. Это ещё мой старый московский блок, перекочевавший в питерский офис. Полгода назад мне пытались его заменить, но я воспротивилась, так может, уже пора?

На душе отчасти становится грустно. Доступ в кабинет босса теперь только через Ларису, мать её, Ивановну. И почему-то мне кажется, что прорваться к Герману будет теперь совсем нелегко.

Подключив ноут, захваченный из дома, я погружаюсь в работу. Оказывается, у меня высвободилась уйма свободного времени. Правильно, ведь с этого момента делами Островского занимается исключительно Скорая, а я могу сосредоточиться на собственных обязанностях. Мне немного грустно. И немного странно. Раньше, до того как Герман купил фирму, считала, что тону под грудой задач. Что я там не успевала-то? Теперь же могу успеть всё и даже больше.

И, вот ужас, мне бы хотелось быть полезной Герману, помочь ему в чём-то, но… этого больше не требуется. По крайней мере, в том количестве, как было последние три недели.

От Германа приходит сухой короткий запрос на планирование в первом квартале следующего года работы моего отдела. Как банально.

А чего ты ожидала? — тут же оживает голос внутри меня. — Что он начнёт письмо со строк: «я помню вкус вчерашнего поцелуя, моя рука всё ещё протянута, бери её, если хочешь»?

Откидываюсь на спинку кресла и разворачиваюсь к окну. Там внизу шумит центральный проспект, а мне с нашего этажа видны металлические крыши и балконы с балюстрадами, классическая лепнина на карнизах доходных домов. Всё, как и обещано — выделил кабинет прямо с окнами на Невский.

Значит, надо наслаждаться привилегией. Сейчас попрошу чашечку кофе у Скорой и…

Мне даже странно и нелепо такое представить. Нет, не попрошу, конечно.

Вон и кофе-машина в углу на столике притулилась. И набор с капсулами разных видов. Всё сама.

Приходится прекратить этот внутренний бесполезный разговор и вернуться к делам, но сначала решаю набрать Германа по внутренней связи, даже предлог какой-то глупый придумываю. Однако через гудок трубку снимает «Ларисавана».

— Всё вопросы можно через меня, — с сахарной любезностью заявляет она.

Это означает: я отфильтрую и отделю зёрна от плевел, и если ваш вопрос не так уж важен, звонок не переведу.

Бормочу там что-то про накладные расходы, и Скорая уверяет, что всё уже передала в бухгалтерию.

— Приехали, — положив трубку, произношу в голос.

Это мне и в кабинет к Герману не войти и по телефону не набрать, если он даже внутренний номер на секретаря переключил.

Из чистого любопытства можно попробовать позвонить ему на сотовый, но повод не тот. И ещё я боюсь нарваться на равнодушие Германа.

Как будто бы это не он сегодня ночью стоял под твоими окнами?

Может и не он… Может, это игра света и тени. И моего воспалённого сознания.

Скорее, распалённого. Страстными поцелуями на палубе речного трамвайчика.

Вспоминаю, как он крепко держал меня, не давая ни малейшего шанса отстраниться.

Так, пора прекращать! Совсем нерабочие мысли.

Скрипнув зубами, решаю, что попозже соображу, как мне до него добраться в случае необходимости, а пока составляю графики со своими девочками, провожу короткий конференц-колл с Алёнкой, которая всё-таки дошла до офиса, прошу её подбить план квартальных командировок и прислать на согласование.

— Сделаем, леди-босс, — кивает она с улыбочкой.

— Ты что такая весёлая? — спрашиваю, пытаясь разглядеть за её спиной офис. — Ты где сейчас?

— В переговорной. Нас переселили в проклятый опен-спейс. Теперь, когда десять человек сразу говорят по телефону или по конференц-связи, тут гул стоит, как в пчелином улье. Я сбежала, где тише.

— Переехали все?

— Да.

Задумчиво стучу пальцами по верхней губе, подбородок положила на раскрытую ладонь. С Алёнкой можно расслабиться и сесть, как угодно. Не обязательно держать деловую марку.

— Так вот почему Островский так стремительно вчера сорвался в столицу, — произношу я, но Алёна мотает головой и пожимает плечами.

— А он точно к нам приезжал? Я его давно не видела. Да и не слышала, чтобы кто-то упоминал о визите биг-босса.

Всё становится ещё интереснее.

— А Возова ты не видела? — поддавшись импульсу, спрашиваю я.

— Нет, — удивление у моей помощницы искреннее, — а что такое?

— Да просто так. Любопытно.

— Говорят он теперь в «Марин-групп».

Это я уже и сама в курсе, но делаю заинтересованное лицо, на случай, если Алёнка что-то ещё сообщит. Боже, ощущение, что обманываю младенца. Алёна всегда была искренней и слегка наивной, зато исполнительной и надёжной.

— Кто говорит?

— Пал Саныч из планирования. Ты же знаешь, он постоянно фильтрует информацию. Кто-то в пасьянсы на работе рубится, а кто-то за конкурентами следит.

— Ценный кадр, — заявляю и сворачиваю разговор. — Жду информацию, в общем.

— До шести пришлю.

Когда выхожу на обед чисто из вредности отвлекаю «Ларисувану» от дел, интересуясь, где шеф. По её словам он на встрече с японским партнёром. Мне становится ещё неприятнее. Хотя куда уж больше. Вот так, значит. Кто вчера выкрутился из безвыходной ситуации? Я. Кого сегодня не позвали на продолжение переговоров? Меня. Хороша благодарность.

Поджимаю губы и бреду к лифту, стараясь отогнать мысль, что это я сама своей дурацкой припиской в не совсем правдоподобном резюме эту ситуацию создала.

Ровно без пяти шесть вечера, как и обещано, на почту сваливается график командировок от Алёнки. Листаю его и не понимаю, что меня смущает. Январская часть уже даже условно согласована и составлены необходимые документы. Когда дохожу до конца, осознание прошибает меня, словно удар молнии.

Искренне негодуя и чувствуя, что мне срочно надо вылить на чью-то, — нет, не чью-то, а на конкретную, — голову своё раздражение, я вскакиваю на ноги и вылетаю в приёмную.

— Герман Маркович уже у себя?

— Да, но…

— Одного «да» вполне достаточно, — на этот раз перебиваю первой.

Игнорируя возмущённый возглас Скорой, иду прямо к кабинету Германа и распахиваю дверь.

В комнате полумрак, потолочный свет выключен, стол освещается монитором и лампой. За три недели я уже поняла, что Островского раздражает яркие люминесцентные лампочки. Даже днём, если солнечного света достаточно, он будет работать при нём, не зажигая искусственный.

Герман вопросительно смотрит на меня, прижимая трубку сотового к уху. Опять скинул пиджак и заката рукава рубашки до локтей, галстук за ненадобностью ослабил, переходя в режим «рабочий день почти закончен».

— Ладно, давай, мне пора, — сворачивает он разговор. — Да, звони, если надо.

Что «давай»? Куда «пора»? Почему-то кто-то может звонить ему «если надо», а я теперь этой привилегии лишена?

Мои ладони сжимаются в кулаки, хочется потрясти ими в воздухе от возмущения.

Дверь за моей спиной приоткрывается. Невозмутимая Скорая с прискорбием сообщает, что не успела предупредить шефа о моём визите. Она застывает в дверях. Лопатками чувствую, что секретарь готова остаться и присутствовать при нашем разговоре, но Герман кивает ей и отсылает со словами:

— Всё нормально, Лариса Ивановна, можете идти. Уже шесть и сегодня вы мне уже не понадобитесь.

Как только дверь за ней закрывается, я возмущённо хмыкаю.

— Где ты эту «Ларисувану» откапал? К тебе теперь только по предварительной записи через реестр аудиенций попасть возможно?

Герман смотрит на меня снизу вверх, но его ничуть не смущает мой грозный вид. Напротив, с недовольством замечаю, как на его левой щеке проступает треклятая ямочка. Чёлка лезет Герману на глаза, и в этом тусклом свете он выглядит на все двадцать три, как будто прошлое вернулось. Раскинулся в кресле, как какой-то хозяин жизни, и с ленивой улыбочкой взирает на меня. Меня почему-то потряхивает, и я не совсем чётко осознаю причину этой дрожи.

— Ты хотела обсудить моего секретаря?

— Нет! — возмущённо выдыхаю я. — Себя!

Делаю пару дополнительных шагов, и теперь мы изучающе смотрим друг на друга через стол.

— Ты хочешь обратно на место в приёмной? Серьёзно? — заявляет этот наглец, специально поддразнивая.

— Нет! Я хочу обратно свои должностные обязанности в полном размере, — поясняю уже спокойнее. — Почему в графике командировок сотрудников моего отдела нет ни одной поездки для меня?

— Потому что предполагается, что ты больше не ездишь в командировки. Ты нужнее здесь.

Он уже как-то говорил «ты нужна мне здесь», а теперь я всего лишь «нужнее», только кому, не понятно. Если бы Герман снова сказал ту фразу, я бы, может, и успокоилась, но он молчит, считая, что дополнительных пояснений не требуется.

— Я всегда была вовлечена в дела своего отдела. И ездила в регионы.

Борюсь с желанием то ли положить ладони на столешницу и нависнуть над Германом возмущённо, то ли сложить руки на груди и одарить презрительным взглядом. Выбираю второй вариант.

— В регионах и без тебя разберутся. Я так считаю.

— Я так считаю, — передразниваю с бездной яда. Его отказ я воспринимаю с болезненной остротой. — Герман Маркович, мне ли не знать, что важнее и перспективнее для успешной работы моего подразделения!

— А я вижу, что перспективнее для всей фирмы в целом, — с ехидной улыбкой подчёркивает он.

Островский в этот момент такой далёкий, совсем не похож на себя вчерашнего. Я точно его на палубе целовала?

Может, эта мысль мелькает на моём лице, потому что Герман наклоняет голову к плечу и, нахмурившись, изучает меня.

— Ты пойми, я не могу сидеть на одном месте. Это меня убивает, — захожу я с другой стороны. — Мне эти командировки нужны как воздух.

Я делаю шаг в сторону, тру ладонью лоб. Усталость даже изображать не приходится. Я действительно выбита из колеи событиями последних дней, и этот контрольный в голову меня практически приканчивает.

Герман молчит. Смотрю в его сторону, а он уже, оказывается, поднялся с кресла и опускает рукава рубашки, сосредоточено застёгивает пуговицы на манжетах.

— От кого ты бежишь, Варь? — спрашивает он через несколько секунд нашего молчания.

— Ни от кого.

— От себя?

Я фыркаю и заявляю:

— От себя не убежишь.

— Вот именно, — отвечает он и смотрит на меня с теперь уже немного грустной улыбкой. — Но от кого ты вчера сбежала?

Я вздрагиваю: и от его внезапных слов, и от его близости. Герман подходит вплотную, а я будто приросла к полу. Не могу сдвинуться ни на миллиметр. Его раскрытые ладони ложатся мне на предплечья. Опускаю взгляд, смотрю, как сильные пальцы обхватывают мою руку, слегка сжимая, затем проходятся вверх-вниз по тонкой ткани бежевой блузки. Сто процентов Герман чувствует мою дрожь, и меня эта демонстрация собственной слабости перед ним совсем не вдохновляет.

— От кого сбежала? — повторяю его слова.

— Да, от кого? От меня или от себя? — пальцы Германа скользят к шее, поднимаются выше, обводят скулы. Тёплая слегка шершавая кожа его рук — рук мужчины, который лишь одним лёгким касанием может разжечь во мне миллиарды обжигающих искр, — воздействует на нервные окончания, и, если он хотел меня успокоить, то нет. Дрожь лишь усиливается.

Только бы он перестал трогать меня. Только бы не переставал…

Ощущения, как всегда, на контрасте противоположностей.

— Я ни от кого не… — снова пытаюсь отрицать очевидное.

— Врунишка, — усмехается Герман, а затем наклоняет голову.

Мои глаза потрясённо распахиваются, потому что я ничего не вижу, кроме лица Германа: его чувственных улыбающихся губ. Он загородил собой остальной мир.

— Ещё и боишься, — добавляет он и привлекает меня к себе.

Послушная в его руках, я совсем не сопротивляюсь. Лишь закрываю глаза, когда наши губы соприкасаются. Ничего не слышу — стук собственного сердца, эхом отзывающийся в голове, глушит все прочие звуки. Однако сдавленный стон Германа пробивается сквозь преграду. Его язык хозяйничает в моём рту, а руки перемещаются с лица на талию, спину, грудь, плечи и обратно. Он будто пытается обнять меня всю, и я понимаю, что сама вцепилась в полы его пиджака мёртвой хваткой. Не хочу, чтобы он прекращал.

— Я хочу тебя, — шепчет Герман, и внизу живота поселяется приятное тепло, будто тело вперёд меня предвкушает последствия его слов. — Я не обижу.

Мы снова целуемся, и протяни он мне руку сейчас, я бы без промедления её приняла.

Наверное… Какая-то часть меня всё ещё сомневается в здравости подобного действия.

Но Герман первым приходит в себя. Отстраняется с таким видом, будто это решение далось ему непросто. Или он сболтнул лишнего.

— Сегодня уже лучше, — внезапно заявляет он.

— Сегодня уже лучше? — потрясённо повторяю я, всё ещё ошеломлённая силой его поцелуя.

К этому поддразнивающему Герману я также не привыкла.

— Как минимум, ты не пытаешься сбежать, — жмёт он плечами, а после предлагает: — Тебя подвезти? Мне потом домой заскочить и в аэропорт, — делится своими планами.

Он отходит за пиджаком обратно к столу и мне вмиг становится холодно. Так бывает, когда не понимаешь, что же будет дальше. Общение с Островским, как езда на американских горках. Он, вроде, и берёт меня за руку, но, проехав крутой вираж, тут же отпускает.

— Снова улетаешь?

— Да, — кивает Герман без лишних пояснений, но всё ещё ожидает моего ответа.

Я отрицательно качаю головой и с некоторой досадой осознаю, что продолжения не будет.

По крайней мере, не сегодня.