глава одинадцатая

глава 11. Прицел «Льюиса» Пыль на Гатчинском полигоне стояла такая, что, казалось, само небо решило окраситься в цвет солдатской шинели. Ветер, по-весеннему резкий, гнал серые тучи над бескрайним полем, изрезанным свежими шрамами траншей и воронок. На трибуне, сколоченной из свежего соснового бруса, пахло смолой и дорогим табаком. Здесь собрался весь цвет старого генералитета: эполеты сверкали под бледным солнцем, а густые бороды и нафабренные усы подергивались в предвкушении традиционного зрелища — стройных каре и лихих кавалерийских атак. Георгий стоял чуть впереди, в простом походном френче защитного цвета — «табачного», как его называли интенданты. В руках он сжимал цейсовский бинокль, подарок Вильгельма. Виктория, сидевшая рядом в строгом дорожном костюме, видела, как побелели костяшки его пальцев. Она знала: сегодня решалась судьба не просто учений, а всей философии будущей войны. — Посмотрите, господа, — негромко произнес Георгий, указывая биноклем на дальний край поля. — Сейчас вы увидите «старую школу». Реквием по кавалерии По сигналу сигнальной ракеты из перелеска вынырнул эскадрон лейб-гвардии Кирасирского полка. Это была ожившая картина из прошлого века: стальные кирасы отражали солнечные блики, кони храпели, а над строем летел победный клич. Они шли ровным, идеальным строем, готовые смять любого противника силой своего величия. Навстречу им, из неглубокой, едва заметной щели в земле, поднялась группа солдат. На них не было ни ярких мундиров, ни султанов. Лишь бесформенные куртки цвета выгоревшей травы и странные стальные каски, напоминающие глубокие миски. — Боже мой, ваше величество, это же... это же просто бродяги! — воскликнул генерал Драгомиров, старый герой турецкой войны, прижимая платок к губам. — Где выправка? Где честь мундира? Они же лежат в грязи! — В грязи, Михаил Иванович, умирать гораздо сложнее, чем на чистом плацу, — холодно ответил Георгий. — Наблюдайте. На поле произошло нечто невообразимое для старой гвардии. Солдаты в защитной форме не стали строиться в каре. Они рассыпались, мгновенно исчезая в складках местности. А затем заговорил «Льюис». Сухой, захлебывающийся лай пулемета разорвал тишину полигона. Звук был не похож на ровную дробь «Максима». Это был резкий, прерывистый рык зверя, вцепившегося в горло добыче. Пулеметчик, лежа на животе, посылал очередь за очередью. Пули взбивали фонтанчики пыли прямо перед наступающей конницей. Офицер-посредник взмахнул белым флагом. Эскадрон остановился в замешательстве. По правилам учений, 70% всадников были «убиты» еще до того, как успели обнажить палаши. Невидимые провода — Это... это не по правилам! — вскочил со своего места великий князь Николай Николаевич. — Это не война, это бойня! Ваши люди прячутся, как трусливые кроты! Где штыковая атака? Где молодецкий натиск? Георгий медленно обернулся к нему. Его взгляд был тяжелым, как стальная плита. — Мир, в котором «молодецкий натиск» решал исход дела, закончился с появлением первой пули с нарезным стволом, — улыбнулся Император. — Вы хотите штыковых атак? Посмотрите на тот холм. На холме, в пяти верстах от трибуны, стояла батарея гаубиц. Казалось, она молчит. Но вдруг воздух над полигоном наполнился странным, едва слышным треском. На столе рядом с Георгием стоял странный аппарат — ящик с катушками и медными рычажками, из которого летели голубые искры. Молодой офицер в наушниках, напряженно вслушиваясь в шум, быстро записывал что-то на листке бумаги. — Координаты получены, Ваше Величество! Квадрат три-двенадцать. Передаю на батарею! Он застучал ключом Морзе. Спустя минуту горизонт за холмом полыхнул огнем. Тяжелые снаряды с воем пролетели над головами генералов и с оглушительным грохотом накрыли «условного противника» — те самые каре, что так любовно выстраивали посредники в миле от пулеметов. — Это радио, господа. Система господина Попова, — Георгий подошел к аппарату и коснулся медной детали. — Мои солдаты не кричат «ура». Они шепчут цифры в микрофон. И эти цифры убивают надежнее, чем тысяча кавалеристов. Офицер в дозоре за пять верст отсюда видит ваши султаны через бинокль и передает приказ по невидимому проводу. Вот она — стратегия двадцатого века. Спор на пепелище На трибуне повисла гробовая тишина. Старые вояки смотрели на дымящиеся воронки с выражением глубокого отвращения, смешанного со страхом. Они понимали, что их мир — мир красивых парадов, эполет и дуэльного кодекса — только что был расстрелян этим невзрачным пулеметом с дисковым магазином. — Вы убиваете душу армии, ваше величество, — тихо произнес Драгомиров, глядя на пулеметчика, который как раз менял диск «Льюиса». — Солдат превращается в придаток машины. В механика. Где здесь место для подвига? — Подвиг, Михаил Иванович, — это выполнить задачу и вернуться домой к жене и детям, — Георгий подошел к генералу и положил руку ему на плечо. — Я не хочу, чтобы мои подданные становились красивыми мишенями ради вашего эстетического удовольствия. Пулемет весит двенадцать килограммов. Его может нести один человек. Он заменяет собой роту стрелков. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что я могу защитить границы Империи вдесятеро меньшими силами, сохранив людей для заводов и пашни. Георгий обернулся к комиссии.

— Мой вердикт: «Льюис» принимается на вооружение как основной ручной пулемет. Армия переходит на форму защитного цвета. К осени каждый батальон должен иметь отделение связи с радиостанцией. И упаси вас Бог, господа, проводить завтрашние учения по уставам 1880 года. Я буду лично проверять журналы стрельб. Взгляд за горизонт Когда генералы, ворча и споря, начали расходиться к своим экипажам, Виктория подошла к Георгию. Она видела, что его руки всё еще слегка дрожат — не от страха, а от колоссального нервного напряжения. — Ты был слишком жесток с ними, Жорж, — шепнула она. — Они искренне любят армию. — Они любят свои воспоминания об армии, Тория, — Георгий притянул её к себе, глядя на то, как пулеметчики любовно чистят свое оружие. — Но война не будет спрашивать, что они любят. Она придет со вкусом хлора, шумом моторов и дождем из свинца. И если я сегодня не заставлю их залезть в грязь, завтра эта грязь станет их могилой. Я строю не просто армию — я строю систему выживания нации. Он поднял с земли пустую гильзу от патрона «Льюиса». Она была еще теплой. — Знаешь, что самое страшное? — добавил он. — Я показал им только малую часть того, что знаю. Они в ужасе от радио и пулемета. Что они скажут, когда я выведу на поле танки и подниму в воздух бомбардировщики? — Они назовут тебя Антихристом, — печально улыбнулась Виктория. — Нет, — Георгий посмотрел на восток, где над Гатчиной вставала луна. — Они назовут меня победителем. Потому что у проигравших не останется голоса, чтобы спорить.