глава двадцать шестая

Глава 26. Ливадийский покой: Солнце над Понтом

Подъем от Севастополя к Байдарским воротам дался тяжелому немецкому «Даймлеру» не без труда. Мотор объемом в четыре литра натужно ревел на крутых изгибах шоссе, выплевывая в чистый горный воздух облака сизого бензинового дыма. Густав Шинк, вцепившись в руль кожаными перчатками, филигранно вписывал машину в слепые повороты, за которыми разверзались головокружительные бездны, поросшие цепким можжевельником и дикой фисташкой.

Георгий сидел на пассажирском сиденье, откинув брезентовый верх. Ветер, врывающийся под лобовое стекло, больше не пах сырым питерским углем или степной пылью. Он был ласковым, густым и соленым.Конный конвой отстал далеко позади.

Едва автомобиль миновал массивную каменную арку Байдарских ворот, мир мгновенно изменился. Суровые ветры северных склонов остались позади, а впереди, до самого горизонта, раскинулась сияющая, ослепительно синяя гладь Черного моря — древнего Понта Эвксинского. Далеко внизу, у подножия исполинских крымских обрывов, тонкой нитью вилась дорога, ведущая к Ялте.

— Сбавь ход, Густав, — негромко произнес Георгий, поправляя защитные очки. — Здесь торопиться — значит оскорблять Творца. Дай машине остыть, а мне — надышаться.

— Zu Befehl, Majestät, — отозвался баварец, переходя на пониженную передачу. — Этот воздух... он пахнет лучше, чем самый дорогой альпийский курорт. Даже карбюратор работает ровнее.

Через два часа, миновав тенистые улочки Ялты, автомобиль мягко покатил по усыпанным мелкой галькой аллеям императорского имения.

Историческая справка:Ливадийский дворец образца 1901года не имел ничего общего с тем помпезным белокаменным ренессансным дворцом, который появится здесь позже. В эту эпоху южная резиденция Романовых представляла собой ансамбль, созданный в 1862–1866 годах гением придворного архитектора Ипполита Монигетти.

Монигетти взял старый каменный дом польского магната Льва Потоцкого и превратил его в Большой императорский дворец — шедевр легкого, почти воздушного стиля. Это была изящная двухэтажная вилла в духе итальянского неоренессанса, искусно украшенная резным деревом, восточными арабесками и открытыми террасами. Рядом уютно расположился Малый дворец наследника в стиле швейцарского шале и строгая Крестовоздвиженская церковь. Здесь всё дышало не государственным величием, а семейным теплом. Это был дом, где Александр III искал спасения от удушливого петербургского этикета и где он провел свои последние дни.

Дворец буквально утопал в зелени векового парка, разбитого великим садовником Деллингером. Столетние секвойи, раскидистые атласские кедры и лавры создавали прохладную тень, а стены самого здания были густо оплетены плетистыми розами и фиолетовой глицинией, которая как раз зацветала, наполняя воздух сладким, пьянящим ароматом.

Едва Густав Шинк заглушил двигатель, и его довольное фырканье растворилось в стрекоте цикад, как из-за массивных кустов цветущей олеандры раздался звонкий, заливистый лай.

На дорожку, скользя лапами по мелкому гравию, вылетели две белоснежные пушистые молнии. Норфолк и Снег, подросшие и превратившиеся в роскошных самоедских шпицев, неслись к машине так, словно выполняли важнейшую боевую задачу. Их пушистые хвосты, свернутые в тугие колечки, молотили воздух с частотой паротурбины Сандро.

— Эй, разбойники! Спокойно! — рассмеялся Георгий, легко выпрыгивая из машины прямо на дорожку.

Псы мгновенно окружили его. Норфолк, как более дерзкий, попытался поставить передние лапы на пыльный императорский френч, а Снег принялся преданно и шумно облизывать кожаные краги Георгия. Белый мех так контрастировал с темной зеленью лавров, что казалось, будто на крымский газон упали два чистых зимних сугроба.

— Они скучали по вам не меньше, чем вся прислуга, Ваше Величество, — улыбнулся старый лакей, принимая у Георгия дорожную фуражку.

Но Георгий уже не слышал его. Он смотрел на широкую террасу Большого дворца, увитую розами.

Виктория спускалась по мраморной лестнице не спеша, придерживая рукой подол легкого платья из тончайшего батиста цвета топленого молока. Беременность, бывшая уже на седьмом месяце, делала её движения плавными, исполненными особого, царственного величия.

Её лицо, бледное и осунувшееся после пережитого ужаса на станции Бологое, здесь, под крымским солнцем, преобразилось. Кожа приобрела ровный, персиковый загар, а в глазах больше не было того настороженного, затравленного выражения, которое так мучило Георгия в Петербурге. Она улыбалась — открыто, искренне, так, как умела улыбаться только ему.

— Жорж... — тихо произнесла она, когда между ними оставалось всего несколько шагов.

Император сделал шаг вперед и бережно, стараясь не причинить вреда её ноше, прижал жену к себе. Он уткнулся лицом в её волосы, которые пахли лавандой, солью и теплым южным ветром. В этот миг вся тяжесть его империи — с её пулеметами, заговорами великих князей, отчетами Зубатова и подпольными газетами Ленина — просто испарилась, словно капля воды на раскаленной броне.

— Ты вернулся, — прошептала Виктория, гладя его по плечу. — Господи, как я боялась за тебя там, в столице,в диких степях.... Эти бесконечные телеграммы...

— Всё позади, Тория. Всё решено, — Георгий отстранился и нежно взял её лицо в свои ладони, всматриваясь в любимые черты. — В Петербурге теперь порядок. Армия чистится, Семья притихла. А здесь... здесь у нас есть время.

Один из шпицев, Норфолк, посчитал, что хозяева слишком долго не обращают на него внимания, и деликатно ткнулся мокрым носом в ладонь Виктории. Она тихо рассмеялась и опустила руку на его пушистую голову.

— Они — мое спасение, Жорж. Когда мне становится грустно или тревожно, эти двое устраивают такую кутерьму, что грустить становится просто некогда. Спасибо тебе за них. Это лучший подарок, который ты мог сделать.

Обед накрыли на полукруглой веранде, откуда открывался потрясающий вид на море и далекий мыс Ай-Тодор. На столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли простые, но изысканные крымские блюда: запеченная барабулька, свежий сыр из овечьего молока, сочные персики и графин прохладного белого вина из подвалов Массандры.

Георгий откинулся на спинку плетёного кресла, чувствуя, как тепло проникает в каждую мышцу его тела.

— Знаешь, Тория, — произнес он, глядя на то, как солнечные блики играют на хрустальном бокале. — Я весь путь от Севастополя думал о том, что мы строим. Мы создаем огромную, мощную машину. Мы куем сталь, прокладываем рельсы, роем каналы в степи. Но машина должна иметь цель. И только здесь, глядя на эту тишину и на тебя, я понимаю, ради чего эта машина должна работать. Чтобы этот покой никто никогда не посмел разрушить.

Виктория протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей.

— Ты слишком много берешь на себя, милый. Ты хочешь рассчитать траекторию каждого винтика в этой огромной стране. Но люди — не винтики. Они чувствуют твою заботу. Знаешь, мне пишут из Новониколаевска? Жены переселенцев шлют мне письма, простые, написанные с ошибками, но в них столько тепла. Они благодарят тебя за землю. За то, что у них наконец-то появился свой угол и надежда на сытое будущее.

— Это только начало, — Георгий сжал её пальцы. — Столыпин делает великое дело. Если мы удержим темп, через пять лет Степной край будет кормить половину России. И тогда никакие пошлины нам не будут страшны.

Когда полуденный зной начал спадать, уступая место вечерней прохладе, они отправились на прогулку по знаменитой Солнечной тропе, которая вилась от Ливадии вдоль скал в сторону Ореанды.

Псы бежали впереди, то и дело исчезая в зарослях земляничника и вновь появляясь с довольными «улыбками» на пушистых мордах. Георгий бережно вел Викторию под руку, подстраиваясь под её неспешный шаг.

— Наш сын должен родиться здесь, — тихо сказал он, остановившись у края обрыва, откуда открывался вид на бескрайнее синее море. — Я хочу, чтобы его первыми воспоминаниями были этот простор, этот запах хвои и шум прибоя. Не холодные коридоры Зимнего и не чиновничьи лица. Пусть он вырастет человеком, который любит эту землю не по обязанности, а по праву рождения.

Виктория прислонилась головой к его плечу. — Он будет похож на тебя, Жорж. Таким же упрямым, любящим чертежи и... бесконечно преданным своему делу.

— Пусть он будет умнее меня, — улыбнулся Георгий. — Мне приходится ломать старое. А ему предстоит строить новое. Это гораздо сложнее.

Над морем медленно загорались первые вечерние звезды. Крым убаюкивал Империю своим вековым спокойствием, и в эту ночь Георгий спал крепко, без снов и без тревог, зная, что в нескольких метрах от него тихо сопят два белых шпица, охраняя покой его маленькой, но такой важной вселенной.