Глава 10.

— Чего притихла? — с подозрением глядя на внучку, спросил дожидавшийся её выхода из княжьего дворца Еремей.

Дуня в ответ тяжко вздохнула.

— Неужто князь не отпустил тебя в Дмитров? — недоумевал боярин.

— Ох, деда, — замялась она.

— Говори уже, а то нагнетаешь мне тут, что дышать тяжко.

Евдокия фыркнула, и у Еремея отлегло от сердца.

— В Дмитров я еду, — перешла на деловой тон боярышня, беря деда под руку, — и у меня есть поручение.

— Какое? Ну что я из тебя всё вытягивать должен! — вспылил боярин.

— Как ты предполагал, быть мне нянькой при том португальце, что едет к нам.

— Кхм, скажешь тоже… нянькой, — хмыкнул Еремей, но тут же наставительно выставив палец добавил: — видно, князь серьёзно заинтересован в нём.

— То дела торговые и только, — на всякий случай пояснила Дуня, чтобы дед не надумал себе лишнего, а то уже начал бороду оглаживать и строить какие-то планы.

— Ишь как ценит тебя Иван Васильевич, — с гордостью произнёс Еремей.

— Ты только особо не хвастай, чтобы не сглазить. Сам знаешь, что у нас полно завистников.

— Молодец, что понимаешь это, — похвалил её дед и с досадой добавил: — Иным проще оболгать кого-то или расстроить чужое дело, нежели честь по чести службу нести.

Дуня кивнула, подтверждая, что думала об этом, но продолжать тему завистников не стала. Ей хотелось посоветоваться о другом.

— Князь поручил мне приглядеть за Еленкой, дочерью Ивана Владимировича, — понизив голос, сообщила она. — Ему не нравится её интерес к князю Дмитровскому Юрию Васильевичу.

— Какого Ивана Владимировича? — не понял Еремей. — А, Ивана Лыко-Оболенского! — догадался он. — Тут скорее интерес самого Ваньки к дмитровскому князю, а не его дочери, — задумался боярин, неспешно ступая по мостовой Кремля.

— Деда, это ж про боярина Лыко-Оболенского болтают, что с его земель люд бежит?

— Болтали, — уточнил Еремей. — Сейчас тихо стало. Князь всем жалобщикам укорот дал.

— Укорот дал жалобщикам из простого сословия или жалобщикам боярам? — уточнила Дуня, помня, как несколько лет назад землевладельцы пытались заставить князя принять закон о закрепощении крестьян.

Они ещё в пример приводили литовско-польское княжество. И ведь не постыдились, пришли и прямо пожаловались, что люди бегут от них, бросая дома!

Еремей покосился на внучку, недовольный тем, что она вернулась к болезненному для думы вопросу. Князь тогда четко обозначил свою позицию, дума большинством голосов поддержала его, но недовольные решением не смирились, затаились и до сих пор меж собой злобу тешат. Кошкин тихо шепнул Еремею, что некоторые посматривают в сторону братьев князя, думая, не сговорчивее ли они будут, коли посадить их на великокняжеский стол.

И внучке лучше держаться от этого подальше. Поэтому Еремей сурово бросил ей:

— И тех, и других, — и насупил брови.

Дуня сразу же уловила испортившееся настроение деда и благоразумно вернулась к поручению князя насчёт боярышни Еленки Лыко-Оболенской. Прижавшись, чтобы быть поближе к дедову уху, она поделилась сомнениями.

— Зачем Иван Васильевич разрешил Еленке ехать в удел Юрия Васильевича, если ему не по душе это? Что за блажь?

Еремей с досады чуть не сплюнул, поняв, что всё же придётся поведать внучке о нехороших разговорах среди некоторых бояр и служилых князей. Опасаясь сказать лишнего, он не сразу ответил, а когда решился, то огляделся и только потом наклонился к уху внучки:

— Не ладно у нашего князя с братьями.

Дуня широко открыла глаза и так же тихо спросила:

— Юрий же вместе с ним на Новгород ходил, а недавно супротив хана Ахмата стоял. Люди хорошо о нём говорят.

Еремей Профыч согласно кивнул и даже пояснил, как дело было:

— Он с князем Верейским вовремя на подмогу Челяднину и Беклемишеву подошёл. Там ещё подоспел и самый младший брат нашего князя Борис Васильевич. А в Коломне царевич Данияр стоял, да и Иван Васильевич в Ростиславле готов был останавливать хана. Так что все вместе грозили Ахмату.

Дуня даже не подозревала, что Иван Васильевич выстроил многоступенчатый план по защите земель. Оказывается, он объединил силы и ждал Ахмата, да только тот хан чуть не проскочил стороной! Если бы не вставшие насмерть алексинцы, то случилась бы большая битва.

— Дед, так что нехорошо-то с братьями Ивана Васильевича?

Еремей запыхтел, вновь огляделся, прежде чем говорить:

— Все они клянутся в дружбе, да только в лицо одно говорят, а средь их ближних совсем о другом разговоры идут и письма лукавые нашим боярам пишут. Вот и думай, верить им али нет.

Евдокия задумалась, а в голову лезла дурацкая фраза про параноиков, в которой говорится, что если вам упорно что-то кажется, то это не значит, что этого нет.

Она попыталась поставить себя на место князя, и на первый взгляд ей показалось, что его положение прочно, и параноиком ему не с чего быть. Он уже показал себя сильным правителем и народ им доволен.

И тут закралась мысль :  а что будет, если князь умрёт?

Кто сядет править? Казалось бы, княжич Иван Иваныч!

Однако живо ещё лествичное наследование, где правление передаётся не сыну, а брату! Это дед Ивана Васильевича наплевал на своих братьев и посадил на московский стол сына Василия, а тот из-за этого всю свою жизнь враждовал с обиженным дядькой. А потом Василий по примеру своего отца посадил править своего старшенького, да ещё подсказал ему самому себя назвать Великим князем, не дожидаясь ничьего одобрения.

И что получается? А то, что бояре могут захотеть сделать всё по закону. Скажут, что дедами заповедано садиться княжить братьям почившего, а не сосунку малолетнему, и вновь начнется кровавая свара. Старые московские рода безусловно поддержат княжича, а вот остальные…

— Чего застыла? — недовольно спросил дед. — Коли нечего сказать, так пойдём.

— Наоборот, голова пухнет от мыслей, — пожаловалась Дуня.

— Ничего, с опытом научишься отсекать важное от неважного, — подбодрил её Еремей, коря себя за то, что не сумел обойти скользкую тему.

— Дед, так боярин Лыко-Оболенский хочет оженить Юрия Васильевича на своей дочери и…

— Цыц! Не знаю ничего про твоё «и…» — вскипел Еремей и даже замахал руками на внучку, но тут же огорошил её вопросом: — А так-то, кто ж не хочет свою кровиночку сделать княгиней?

Дуня возмущённо посмотрела на деда, удивляясь, как у него получается одновременно быть честным боярином и чёрти кем.

— А ты слышал про то, что аппетит приходит во время еды? — грозно спросила она его.

Еремей Профыч остановился и осуждающе посмотрел на неё. Потом тяжко вздохнул, посмотрел на небо и весь как-то уменьшился.

— И в кого ты у меня такая? — с досадой спросил он, а когда Дуня открыла рот, чтобы ответить, буркнул, что сам знает. Какое-то время они шли молча.

— Ой, деда, мы ж обратно пошли! — воскликнула Дуня и робко улыбнулась. Дед огляделся, усмехнулся и они развернулись.

— Дуняша, князь попросил тебя приглядеть за Еленкой, так ты пригляди, но никуда не лезь. Опасно это, — начал наставлять он её.

— Деда, ты не волнуйся, — она погладила его по плечу и успокаивающе произнесла, — я отвезу Пушка, улажу дела с негоциантами и...

— И?

— Всё разведаю и всех обезврежу.

— Дунька! Это не шутки! — взвыл Еремей, сжимая кулаки. — Не смей!

— Деда, погоди бушевать. Я забыла тебе сказать, — она замялась, заставляя Еремея ещё больше нервничать.

— Говори, не тяни! — рявкнул он.

— Князь велел отцу зайти.

— С тобой отправит? — обрадовался Еремей Профыч. — Хорошее дело. Славка сам хотел…

— Нет, тут такое дело… Понимаешь, князь хочет выкупить жителей Алексина из полона! — заявила она, разведя руки, показывая, что сама в шоке от желания Ивана Васильевича. Потом покачала головой, будто бы удивлена, но одобряет княжеский порыв и добавив торжественности в голос, произнесла:

— Он поможет им вернуться домой и по-новой обустроиться! Правда, наш князь молодец?

Еремей попросил повторить, и Дуня повторила, а потом начала торопливо говорить о том, что нужно помнить о героизме и беречь людей, потому как... Разволновавшись, она не заметила, как дед вновь остановился.

— Деда? Ты чего? Болит что-то?

— Эх, сколько моих товарищей сгинуло вот так… — Еремей промокнул рукавом глаза, — родня старается выкупить тех, кто в полон попал, но часто посланцы сами становятся полоняниками.

Боярин всхлипнул, и Дуня вместе с ним часто-часто заморгала. Она-то думала, что он скажет ей, что снова лезет куда не просят, а вышло совсем наоборот. Всё же дед у неё живет больше по чести, чем по акульим законам.

— Деда, ты чего? Ну чего ты? — принялась она тормошить его.

— Всех бы выкупить, а лучше отбить! — сжав кулак, воскликнул он.

Дуня всё же схватилась за платок, чтобы вытереть навернувшиеся слёзы.

— Кого же князь пошлёт исполнять свою волю? — взяв себя в руки, спросил Еремей.

— Так отца, я разве не сказала?

Дед приоткрыл рот, но тут же захлопнул. Быстрым шагом пошёл вперёд, остановился, повернулся к внучке, погрозил ей пальцем, а потом вздохнул и опустил руки.

— Славку, значит. Ну что ж, опасно это, но честь немалая. Мамке сама скажешь?

— Я её успокаивать буду, — опустив голову, предложила она.

— И то хлеб, — согласился боярин.

До дома доехали молча. Там Дуня дала указание переделать короб для размещения в нём Пушка, а после села подумать о предстоящей дороге, о кошках, о братьях Ивана Васильевича и пропадающих в это самое время в полоне жителях Алексина, о Еленке Лыко-Оболенской, но только не об отце и матери. Ему предстоит сложная поездка и он может не доехать до земель Ахмата, не добиться встречи с нужными людьми, не сладить дело, не выкупить, не привезти людей обратно, не… Сложную задачу придётся решить её отцу, но он должен справиться!

Дуня вздрогнула, услышав плач мамы и хотела пойти к ней, но её опередила Василиса. За стеной ключница что-то ворковала, отдавая короткие приказы ближним Милославы. Дуня замерла на месте, не зная, идти или не идти. Вскоре плач стих.

Утром всех взбудоражил посланник бывшего владыки Феодосия. Дуня сорвалась к нему, думая, что появились вопросы по лекарням или затеянным новгородским владыкой школам, но старец встретил её, держа в руках знакомый эскиз церкви с разноцветными куполами и всё, что он спросил, было:

— Это кто ж тебя надоумил такую красоту в деревне ставить?

Дуня посмотрела на свой рисунок, как будто впервые видит, и улыбнулась :

— Это как-то само… А что не так? Радостно и красиво, а деревня когда-нибудь станет городом, а может, Москва разрастётся и наше Доронино станет частью Москвы, — выпалила она, округлив глаза, словно сама себе не верит, но вдруг такое случится!

— И в кого ты такая бестолковка? — вздохнул старец. — И Варфоломея втянула в свои замыслы. Он же всех тут взбаламутил, требуя незамедлительно начать строительство.

Дуня робко пожала плечами, и складывая руки на груди в молящем жесте, заглянула в глаза Феодосия, будто бы спрашивая, серьёзно ли он сердит на неё.

Феодосий долго сидел, изображая неприступность. В его голове роилось множество проблем, связанных с боярышней Евдокией.

Из-за её инициативы монастыри до сих пор делятся на два лагеря по вопросам владения землей, крестьянами, способов хозяйствования. Теперь же с её легкой руки идут споры об объединение новгородской, псковской и московской епархии. Как оно дальше будет? А ещё лекарни и школы …  Всё к добру, но где ж взять на это силы?

Старец чему-то покивал и решил:

— Есть у меня зодчий, что возьмётся воплотить в жизнь эту церкву.

— О, — сдержанно отреагировала Дуня, чувствуя подвох.

— На Оке поставим, — решительно добавил Феодосий. — В память доблести жителей Алексино. Ты же князю насоветовала?

— Ну-у, я думала о мемориале, а он меня послал... — Дуня задумалась, к какому владыке её князь послал, а Феодосий уже отреагировал:

— Правильно послал, — уверенно кивнул он и боярышня хихикнула. Правда тут же изобразила величайшую внимательность.

— Что за язычество? — не понял веселья боярышни старец. — Какой-такой мемориал?

— Памятная стена с увековечиванием сражающихся жителей или стела…

— Хватит! Не хочу слушать ересь! Вот! — он вновь потряс листком. — Вот она, память!

Дуня покивала и предано посмотрела на него, радуясь, что не разболтала о Фьораванти, а то услали бы его на Оку.

— Чего-то ты тихая, — подозрительно сощурился Феодосий. — Натворила чего? Так признайся, — ласково предложил он. — Поругаю и отпущу грех.

Губы Евдокии чуть дрогнули в улыбке, но взгляд она опустила :

— Ничего я не натворила. Когда бы я успела? — искренне возмутилась Дуня.

— Ладно, благословляю тебя на добрые дела!

Боярышня смиренно приняла благословение, чувствуя себя светлой, полезной миру и людям. Возвышенное состояние прервало бормотание Феодосия:

— Знаю, что иные дела ты не мыслишь, а если творишь зло, то по недомыслию или скудоумию.

Евдокия ответила обиженным взглядом и широко распахнутыми глазами. Она ещё решала, как ответить, а старец уже махнул рукой, выпроваживая её.

Поджав губы на Василисин манер и бухтя себе под нос разные умности насчет недоверия к ее способностям, боярышня быстрым шагом пересекла монастырский садик, чуть ли не бегом добежала до кремлевских ворот, и плюхнувшись в бричку, велела ехать домой.

А дома горел спор о том, кому сопровождать Дуню в поездке. Всё же не к себе в имение едет и даже не к родне.

— Может, Светлану попросить? — предлагал Еремей.

— Куда она с дитем поедет? — шипели на него женщины.

— Сама бы тогда ехала, — огрызался боярин на невестку.

— Как же я дом оставлю! — возмущалась Милослава.

— Васька, езжай ты, растряси жирок, — дразнил он ключницу.

— Пропадешь без меня, — безапелляционно отвечала ему Василиса.

Потом домочадцы перебирали остальных женщин, живущих в доме, но все они никогда никуда не ездили дальше имения, а если их куда вывозили, то в качестве груза. Перепуганные перспективой отправляться куда-то из дому, женщины падали на колени и молили не гнать от себя. Вконец раздражённый дед обещал всех посадить на хлеб и воду.

— Ну, чего ты прячешься в уголочке? — обратился он к Дуне.

— Смотрю, как ты дурью маешься, — усмехнулась она.

— Выпорю! — рявкнул он и даже поднялся из-за стола, но тут внучка показала ему глазами на притаившуюся у дверей Даринку. Эта девица когда-то быстрее всех научилась вязать крючком, освоила спицы и другое рукоделие, но в кругу мастериц её держали неохотно. Не полюбили Даринку за инициативность и при каждом случае поминали ей, что она простой работой по дому была занята.

— Чего глазами крутишь? — рассерженным шмелём прогудел дед.

— Я подсказываю, что Даринку можно послать со мной.

— Прислуживать?

— Сопровождать.

— Челядинку сопровождающей? С ума сошла?

— Она мамина рукодельница.

— Её никто в княжьи покои не пустит!

— Так и мне в княжьих покоях нечего делать, — фыркнула Дуня.

— Не зря отец Варфоломей называет тебя поперечливой… — начал ругаться дед и осёкся. — Вот кто поедет с тобой! Он же давеча жаловался, что никто не понимают его.

Боярин уже почти хлопнул по столу, ставя точку в этом вопросе, как Дуня подскочила и чуть не плача закричала:

— Деда, нет! Пусть со мной Ванюшка едет!

Еремей задумался лишь на миг:

— А пусть! Пора мальцу себя людям казать.

— Ты только скажи ему, чтобы не очень поперёд меня лез. Я всё же главная, — поспешила она напомнить ему.