Глава 17.

— Дед ворчит, что ты непоседа, — покачиваясь в обложенных подушками санях и зевая, сплетничал Ванюшка. — Он говорит, что ты в отца и не можешь усидеть на месте.

— Ничего подобного, — подавив ответный зевок, вяло возмутилась Евдокия. — Будь моя воля, построила бы себе мастерскую, сидела бы там и мастерила что-нибудь красивое.

— Картинки рисовать стала бы? — фыркнул брат, подпихивая под бок уснувшего Олежки скрученную шкуру, чтобы приятель не заваливался на него. — Кому они нужны?

Дуня обиженно посмотрела на брата и, прихватив его за грудки, притянула к себе:

— Ты кто? — грозно спросила она. — Куда дел моего сообразительного брата?

Их лбы стукнулись, но Дуняшка продолжала держать мальчишку.

— Отпусти, шальная! — начал вырываться Ванюшка. — Это я!

— Точно ты? — дунув ему в нос и заставляя отфыркиваться, засмеялась Евдокия.

— Ну, а кто ещё согласится греть тебя собою? — заворчал брат. — Я себе уже бок отлежал, а ты развернуться не даёшь!

Дуня хмыкнула, поглядывая на развалившегося в санях Олежку, которого брат заботливо укрыл, и сурово спросила:

— Тогда почему изрекаешь глупости?

— Ничего не глупости! — боярич отнял у неё подушку из-под спины и подпихнул под себя, блаженно потягиваясь. — На торгу картинки продают и стоят они полкопейки.

Дуня со вздохом подтянула к себе другую подушку и подложив под спину, съежилась: подушка оказалась ледяной. Сани в этот момент подскочили на колдобине, и боярышня завалилась на брата, успев заметив, как Ванюшка придержал всхрапнувшего Олежку.

— Ого! И хорошо пишут?

— Не так дивно, как ты, — признался брат, — но смешно.

— И ты решил, что мне теперь невместно брать в руки кисть? — усмехнулась Евдокия. — А как же иконописцы? Их ты тоже приравняешь к ярмарочным рисовальщикам?

— Ну ты сравнила! — воскликнул боярич. — Олежка, объясни ей, что я хотел сказать! — велел Ванюша, толкая спящего мальчишку в бок.

Григорий с любопытством прислушивался к болтовне Вячеславичей, а сейчас поравнялся с санями боярышни, чтобы послушать, что скажет его сынок.

— Иван Вячеславич беспокоится, — похлопав глазами и вытерев слюну, солидно начал Олежка, — что люди не поймут разницы между твоими картинами и теми, что на торгу. Но если ты задорого продашь их…

Григорий хмыкнул, поняв, что его малец умудрился сразу вникнуть в тему.

— Не будет она их продавать! Она же боярышня! Ты что? — подскочил Ванюшка и плюхнулся обратно, не удержавшись.

— Вань, — боярышня щелкнула брата по лбу, — жизнь меняется у нас на глазах, а ты повторяешь слова тех, кто не хочет ничего видеть.

Боярич скорчил рожицу, но спорить ему было лень. Да и не мог он не признать, что в имении девчонки в его войске показали себя дисциплинированнее мальчишек, а потом и вовсе сумели заработать на изготовлении бус. Ванюшка даже позавидовал, что у Дуньки всякая идея приносит доход семье. Он тоже так хотел, но ничего не мог придумать.

Вот и сейчас сестра запросто поведала о своей мечте, а у него не было мечты …  Ему как дураку всё было интересно! Интересно ехать куда-то, скакать на коне, сидеть в санях, читать новостной листок, учиться сражаться, пробовать новую еду, шинковать капусту, мерить локтями длину полотна, считать деньги, строить крепость, командовать, метать ножи, варить мыло или стекло… ему даже любопытно было научиться отделять желток от белка… тоже наука!

Но ничто из этого не приносило доход семье.

Олежка убеждал его, что умение сохранять добро тоже ценно, но разве боярское дело сидеть на хозяйстве? Кто ж тогда будет совершать немыслимое? Кому как не боярину вписывать своё имя в историю! Вот пусть Олежка хранит добро, а боярам надо большие и важные дела вершить!

Тут не к добру вспомнилась подружка сестры Мотька, умудрившаяся сослужить службу князю и заработать награду. Тяжкий стон вырвался из груди боярича.

— Ванюш, о чём задумался? — пощекотала его сестра.

— А, — расстроенно отмахнулся он.

— Ну скажи, — не отставала она.

— Не трожь меня, — надулся Ванюшка.

— Тогда шепни, — обняла она его.

— До чего же ты приставучая! — дернулся он из её объятий, но быстро затих, прижался.

— По секрету, — на ухо предложила она ему.

— Никчемный я, — с трудом признался брат.

— Ты наследник, — многозначительно произнесла она и заглянула ему в глаза.

А он с такой горечью посмотрел на неё, что Дуня не нашлась, что сказать. Да и напоминание о наследстве звучало, как обязательство перед семьей. Собственно, так и было — все члены семьи работали на укрепление позиций рода, и все надеялись, что Ванюшка оправдает надежды.

Разговор затих сам собою и только после обеда на постоялом дворе, когда вновь сели в сани, все оживились. Посмеялись над хозяином двора, копируя его любовь к словечкам «того самое» и «атож». С удовольствием вспомнили восхищенные лица португальских негоциантов при въезде в Москву, их удивление обилием транспорта на улице, ступор при виде широкого ассортимента товаров в кошкинских мастерских, подрагивающие от волнения руки при передаче им часов. А дальше говорили обо всём,и не заметили, как подъехали к Дмитрову.

— Боярышня, к княжьему двору едем? — уточнил Юрята.

— Да. Мы теперь до весны там.

Служивый кивнул, показывая, что услышал, и поскакал вперёд. Дуня шмыгнула замёрзшим носом, смотря ему вслед.

— Не нравится он тебе, — хмыкнул брат.

— Нет.

— А он старается понравиться, — играя бровями, заметил Ванюша.

— Старается, — согласилась она и криво усмехнулась, вспомнив, как Юрята смотрел на Еленку. Вот где были искренние чувства, а с ней Гусев обращается как с тухлым яйцом.

— Да только зря, — злорадно припечатал брат, глядя вслед Юрате. — Дед присматривает тебе служивого князя, — с гордостью поведал боярич.

— А зачем нам князь? — с кислым выражением лица, спросила Дуня. — Посадить на свою шею и слушать, как он с нами через губу будет говорить?

Ванюшка вытаращился на неё, а она, не стесняясь, добавила:

— И вся его никчёмная родня прилепится к нам, стараясь урвать побольше, но благодарности от них не дождёшься.

— Я думал, что тебе любо стать княгиней, — растерялся мальчишка.

— Ванюша, если только брать в мужья старенького сироту княжеского рода.

Услышавший её слова, Григорий фыркнул, а Олежка с братом сидели, открыв рты.

— Пф-ф, с ума сошла такое говорить! — опомнился Ванюшка и вопросительно посмотрела на приятеля, но тот тоже был шокирован словами боярышни.

— Ты скажи деду, что он сам может жениться на княгине, — как ни в чём не бывало предложила Дуня.

— Шутишь? — предположил брат.

— Почему же? Все можно оговорить заранее и пусть женится, раз ему хочется к князьям примазаться.

— Да ну! — не понимая, как реагировать на слова сестры, выдавил из себя мальчишка. — Зачем она нам? Ещё станет мамой командовать или мною! — развил он свою мысль, представив, что в доме появится новая старшая женщина.

Евдокия укоризненно посмотрела на брата, и он смутился.

— Прости, — буркнул Ванюша, — я думал, что ты обрадуешься, если к тебе посватается князь.

— И не подумал, а каково мне будет жить в княжеской семье и сколько вам всем впахивать, чтобы содержать знатную родню.

— Так уж и содержать? — все ещё не веря, что это плохая идея, буркнул Ванюшка.

— А зачем тогда мы им? — жестко спросила его Евдокия, отбросив показное равнодушие. — Ты должен понимать, что деду придется искать им службу поближе к князю, прикрывать все их грешки, создавать видимость безбедной жизни и без конца платить, чтобы меня не обижали.

— Но неужто всё так плохо? — не сдавался брат.

— Потребуется немало вложений и лет, чтобы я освоилась в чужой семье. И учитывай, что только бестолковая и нищая княжеская семья согласится породниться с нами.

— Дунь, ты так говоришь, как будто мы безродные! — вспыхнул Иван.

— Ещё недавно наш дед был дьяком, — пожала она плечами.

— Думным!

— Думным дьяком, — согласилась Евдокия. — Нам повезло, что князь назвал его думным боярином и дал право голоса, но только твои дети, а скорее внуки обретут нужный вес, если сумеют сохранить влияние.

— А князья никогда не забудут, какой властью обладали до того, как вынуждены были пойти на службу к нашему, — со вздохом пояснил очевидное Олежка бояричу.

Евдокия улыбнулась ему, одобрительно кивнув.

— Дед может договориться с какой-нибудь княгиней о браке, — после паузы продолжила она развивать новую мысль. — К примеру, он обеспечивает ей дом и содержание, а она разрешает взять тебе свою фамилию.

Брат возмущенно засопел, сложил пальцы в кукиш и обиженно отвернулся. Евдокия усмехнулась. Вариант породниться с княжеской семьей только на первый взгляд привлекателен, а чуть копни и получается одна морока со злобными пересудами со стороны окружающих.

— Ванюш, сейчас такое время, что без князей нам легче занять высокое положение. Иван Васильевич пристально наблюдает за присягнувшими ему князьями, и нашего деда наделили полномочиями в Думе им в противовес. Ты тогда был маленьким и не помнишь, как пришлые бояре и князья потеснили московских бояр. Вот тогда князь возвысил деда и Репешка, чтобы в Думе сохранить равновесие.

Мальчики внимательно слушали Евдокию, впитывая политические моменты.

— Дунь, а негоцианты обращались к нам как к графам! — неожиданно вспомнил Ванюша.

— Ну вот, видишь? У нас свой титул, оказывается,есть, — подмигнула она ему и выползла из остановившихся саней, натужно кряхтя. Княжий двор встретил их обычной суетой. Брат поддержал сестру не только под руку, но и ворчанием:

— Ой, всё отсидел себе! Ногой не шевельнуть.

Пока расхаживались, во двор вышли слуги и начали разгружать сани, распрягать коней, брать гостей под белы рученьки.

— Помогите лучше моей сопровождающей, — рассердилась Евдокия. — Не видите разве, что устала она.

Пунцовая Даринка стояла, оперевшись на дядьку Ванюши и покачивалась, глупо улыбаясь.

— Как дивно-то! — лепетала она. — Какие вы все славные!

— Это он её настойкой напоил, — со знанием дела шепнул брат. — Она у него от всех болезней.

Боярышня укоризненно посмотрела на пестуна, но промолчала. В конце концов,Даринка не юная дева и не первый год знает дядьку боярича. Он её заботливо поддержал, когда она попыталась спрыгнуть с саней и не отпустил, когда она раскачивалась, смеясь над танцующей землей под ногами.

Гришка со своими ребятками посмеивался, но службу не забывал. Проводил боярышню до крыльца, проверил куда поселили боярича с пестуном, проследил, где поставили сани и обиходили ли животных, и только потом пошел в гридницу. На Юряту он внимания не обращал.

Вои Гусева терпеливо дожидались, когда их хозяин вызнает необходимые новости, а после потащились в гридницу, с завистью поглядывая на Доронинского старшего. Григорий по пути сунул полушку одному челядину, другому копеечку — и все вокруг забегали, несмотря на позднее время. Вышедшему на шум десятнику подарил новомодную московскую игрушку, подлетающую кверху. Ерунда, а седеющий Вихря обрадовался, как дитя, и велел накормить запоздавших гостей.

Гусевские вои затосковали, но их тоже пригласили к накрытому столу и настроение у них поднялось.

— Это откуда ж у тебя столько подарков? — поинтересовался воин Юряты, увидев, что Гришка поставил на стол ещё одну забавную вещицу, которую приберег для сотника. И ведь как угадал! Не дорогое оружие или броня, а мелочь для ребятёнка, но все потянули руки, чтобы посмотреть, как движется игрушка, если крутить рычажок.

— В Доронино раньше всякую забаву мастерили, и я увлекся.

— А-а, а я думал, что боярышня Евдокия Вячеславна тебя балует.

— Ценит, — поправил его Гришаня, — и доверяет.

— Вона как, — протянул воин, не зная, что ещё спросить и нужно ли.

Он видел, что в дороге боярышня не поскупилась на еду, прислушивалась к советам охраны и легко общалась даже с новиками. И во время первого визита в Дмитров у всех воев водилась свободная денежка, которую они тратили, не особо жалея. Никто из них не думал о чёрном дне или старости, полностью полагаясь на Дорониных.

За столом Григорий рассказал об учёном карпе Фёдоре Фёдоровиче, изрядно всех насмешив, потом поведал о розыскном поросёнке.

— А карп? Где он живёт?

— Так в пруду его оставили. Он женился и воспитывает мальков.

— А поросёнок?

— Вырос и поступил на службу к Великом князю.

— Брешешь! Ну признайся, что брешешь! — перекрикивая друг друга, стали требовать воины.

Григорий хитро посматривал на подтягивающихся к столу воёв и продолжал удивлять. В первый свой приезд он успел только примелькаться, а поближе с ним не довелось познакомиться из-за скорой перемены места жительства, зато сейчас очень всё ладно вышло. Он со своими ребятками уже не чужой и повод есть посидеть, сблизиться немного.

— А у нас эта… ну эта… другая московская боярышня на охоту с князем ездила! Срамно вырядилась, села на коня верхом и через весь город проехала, — выпалил главную новость один из воёв.

— Моя Евдокия Вячеславна не такая, — сразу разделил боярышень Григорий. — На коня сдуру не полезет! И одежа у ней красивая.

— И девка подле неё хороша! — поддержал какой-то молодой воин.

— Дарина, — чопорно назвал её имя один из ребят Григория и не менее уважительно добавил: — Рукодельница она.

— И как охота? Боярышня вернулась с добычей? — Гришаня вернул разговор к Оболенской.

— Да где там! Слава богу, сама живёхонькой вернулась. Здеся её с коня сняли и больше не видели. Девки говорят, что лежит, стонет и ругается! — со смехом закончил воин.

Воины ещё долго сидели, вспоминая свою службу и делясь опытом, а Евдокия лежала у себя с открытыми глазами, составляя план действий на завтра. И лишь когда к ней прокрался Пушок и лёг рядом, она наконец-то уснула, перестав обращать внимание на оглушительный храп Даринки.

На заутрене Дуня хмуро смотрела на благостные лица княжьих людей и самого князя. Ситуация повторялась :  паства отца Пафнутия от избытка чувств шмыгала носом, но лидером в эмоциях вновь был Юрий Васильевич. Евдокия начала осматриваться, ища на ком её взгляд мог бы отдохнуть. Захотелось увидеть Оболенскую, но её загнать на заутреню могли только родители. И тут позади раздался шорох, потом шевеление умножилось и все начали недовольно оглядываться.

— Ах ты!.. — не нашла слов Евдокия, смотря на потупившую глазки Еленку.

— Змеище! — хихикая над вытянувшимся лицом сестры, подсказал Ванюшка, с удовольствием пялясь на разодетую на польский манер боярышню.

— Да как она… — задохнулась Дуня и тут её взгляд перекрестился со взглядом Еленки. Глаза Оболенский сверкнули победой и вокруг неё словно бы все засияло.

— Это же ляшское платье? — уточнил брат. — До чего ж Еленка хороша! — восхитился он, одобрительно прицокивая языком. — А ты ворона, — бросил он в сторону Дуни.

— Я не ворона, — не отрывая глаз от Оболенской, возмутилась она. — Я серьёзная честная боярышня и, между прочим,исполняю княжью службу!

— А Еленка чудит, — провокационно заметил брат, подмигивая сияющей превосходством девушке. Оболенская одарила его снисходительным взглядом, но мальчишке и этого было достаточно.

— Болтун, — толкнула его Дуня, но лёгкая перебранка с братом не помешала ей заметить, что люди отвлеклись на Еленку, и на их лица вернулись самые разные эмоции. Благость с их лиц слетела, как ни бывало. А вот Юрий Васильевич остался отрешённым и витающим в облаках.

Первая и пока единственная версия Евдокии о том, что Пафнутий всех тут окуривает чем-то непотребным, оказалась несостоятельной.

***

Гаврила неохотно уезжал из Дмитрова, оставляя Евдокию. Он сердился на князя, отправившего её по своим делам, но вспоминал волнение боярышни из-за поездки, саму поездку и понимал, что она всем довольна. А когда её глаза сияют, то всем вокруг хорошо. Гаврила невольно улыбнулся, как наяву представив сосредоточенное личико Евдокии, заслужив неодобрительный взгляд своего дядьки.

— Бориска, чего хмуришься?

— Так погода какая? Будем зады в лесу морозить, — буркнул дядька.

— Не боись, не пропадем! — задорно воскликнул боярич, понуждая коня шевелить копытами.

— Ага, как же, — вздохнул дядька, поспешая за подопечным и всматриваясь в нависающие тучи. — Может, поживём недельку - другую у воеводы?

— Вряд ли, — качнул головой Гаврила. — Доложим ему о нападении на караван боярышни Лыко-Оболенской, о своём участии в уничтожении татей и поедем на границу.

— Чего туда торопиться? Мёдом намазано?

Боярич хмыкнул, похлопал по шее коня, и погрузился в свои мысли. Ему не давал покоя рассказ Евдокии о заряженном электронами воздухе. Ему хотелось как можно скорее удостовериться, что крошечную молнию можно получить самому, а дальше… дальше мысли шли вскачь, и никак не хотели выстраиваться в чёткий план.

Думало обо всем сразу. Он вспоминал, как решительно Евдокия влезает в самые разные дела и начинает их делать ;  размышлял, как Кошкинские розмыслы подобно богам создают новое сырьё и вещи, и ещё думалось о том, что в далеком прошлом люди не боялись познавать мир. И над всем этим сумбуром парил вопрос: какое отношение ко всему этому может иметь сам Гаврила?

Во двор воеводы они с дядькой въехали вечером того же дня, доложились, отдохнули, потратили денег на заказ деталей для той штуки, что по словам Евдокии могла заряжать воздух и выдавать крошечные молнии, и продолжили путь.

— Стой! Гаврила Афанасьевич, ты что ль? — крикнули откуда-то сверху при подъезде к месту несения службы.

— Я! Алексей, ты ли это! — улыбнулся Гаврила, услышав голос знакомого служивого.

— Я, — чуть в стороне на дереве мелькнула тень и начала медленно спускаться по стволу.

— Приехал тебе на смену, — пояснил Гаврила, когда Алексей подошел к нему.

— От это ладно! — обрадовался воин, поправляя на себе сбившееся снаряжение. — Уж не чаял до весны домой вернуться.

Потом он повернулся в сторону леса и заорал:

— Яшка, Пантелеймон, идите сюда! С бояричем Гаврилой Афанасьевичем зимовать будете.

Гаврила с любопытством смотрел на служивых воинов и их холопов. Все постарше его, но не так, чтобы очень. Опытные вои не любят кости морозить и исхитряются миновать зимние месяцы службы.

— Здрав будь, Гаврила Афанасьич, — поприветствовали его Яшка с Пантелеймоном, а остальные вои с любопытством поглядывая на него, молча склонили головы.

— Я сам покажу наше житьё-бытьё, — захлопотал вокруг боярича Алексей. — И сегодня же домой поеду.

Гаврила согласно кивал, когда Алексей показывал ему устроенные сторожки вблизи тракта, землянку для дворян и холопов, незамерзающий ручей и речку. Объяснял про припасы и рассказывал последние новости. Новичком Гаврила уже не был, но без старших оставался впервые и немного волновался. Яшка и Пантелеймон должны будут подчиняться ему, но всё же они служили поболе его,и значит, были опытнее.

— Прощай, Гаврила Афанасьич, — поклонился Алексей и лихо вскочив на коня, помчался в родную сторонку под светом звёзд.

— М-да, — высказался Бориска. — Хорошо, хоть дрова есть.

— Так мы сами их заготавливали для тех, кто зимой тут службу нести будет.

— Ох, чует моё сердце, что помёрзнем мы здесь.

— Не ворчи. Завтра обустройством займёмся.

— Это как же?

— Первым делом печку сложим, потом стены в землянках укрепим и баньку бы хорошо поставить.

По мере перечисления у Бориса глаза открывались все шире и шире.

— Это как же? — выдохнул он. — Сами, что ль?

— А почему нет?

— Не принято, — почесал голову дядька. — Да и как? Из чего?

— Всё у нас есть, — хмыкнул Гаврила, обводя лес рукой.

На следующий день боярич взялся за дело. На него и его дядьку посматривали с настороженностью, но когда поняли, что молодой воин знает, что делает, то стали помогать.

Первой на расчищенной площадке появилась печка, а вокруг неё выросла банька. Маленькая, и дерево на неё пошло не просохшее, но служивых из неё было не выгнать.

Гаврила всё сделал, как видел в доме Дорониных. Труба выводила дым наверх, а уложенные вокруг печи камни держали тепло. Без боярича смастерили скамьи, заткнули щели мхом и двойное окошко затянули бычьими пузырями, а он уже приступил к обустройству землянок.

Гаврила решил расширить землянки, разделить их на две части: входную и тёплую. Стены он предложил закрыть жердями, если из-за морозов не успеют сплести циновки и пройтись по ним глиной. Сделали и так, и так. Получилось аккуратно, красиво и даже лучше, чем в избах.

Боярич же вновь занялся печами. Несмотря на то, что все за ним наблюдали и помогали по мере сил, никто не решился сам взяться ставить печь. А Гаврила размахнулся, устроил тёплые лежанки и место для подогрева воды организовал. Оставалось только обжечь большие глиняные чаши, чтобы было в чем воду греть и вообще не было недостатка в утвари, но и за этим дело не стало. Что-то вои вырезали из дерева, а остальное обожгли у реки, где брали глину. Там как раз получилась подходящая выемка, из которой сделали печь для обжига. А дров было вдосталь.

О службе тоже не забывали, но теперь она шла веселее. И дел было полно, которые хотелось сделать, и Гавриле всегда было что рассказать служивым. А вскоре он получил заказ, который оставлял в городе — и время вообще полетело вскачь, а вои стали считать себя особенными, потому что они оказались причастны к великому делу.