Глава 18.

Евдокия шла завтракать и думала о наличие при дворе Юрия Васильевича заговора. А он определенно был! Вот только она никак не могла сообразить, как браться за расследование. Её смущало, что Иван Васильевич послал сюда её, а не Семёна Волка. Она не сомневалась в чуйке князя на мутные дела, но, похоже, что ему никто не докладывал ничего конкретного, а вот поползновения боярина Лыко-Оболенского в отношении брата сразу зацепили Ивана Васильевича.

Дуня остановилась, пытаясь мысленно встать на место князя. О чём думал, когда ухватился за повод послать её сюда? Действительно ли его интересовало, как далеко зайдёт Еленка в приручении Юрия Васильевича? Но его вряд ли будет заботить дочь Лыко-Оболенского.

Или князю важно знать, как сам Юрий отреагирует на провокацию со стороны девушки? Скорее это. Но любая жёнка, как с княжьего двора, так и из круга Еленки,могла доложить ему обо всём во всех подробностях.

Евдокия вошла в трапезную, кивком головы ответила на приветствия женщин, расположившихся за большим столом и направилась к отдельному, за которым уже восседала Лыко-Оболенская.

— Ой, Дунь, скукота здесь, — вальяжно протянула она, капризно кривя губы.

— Так ехала бы домой, — подавляя зевок, проворчала Евдокия. Все её рассуждения по дороге сюда ни к чему не привели, и она не представляла, как связать между собой всё то, что она увидела тут.

— Не могу, сама знаешь, — нарочито сожалеюще произнесла Еленка. — У меня поручение Марии Борисовны привезти ей котёночка.

— Давно ли для тебя княгиня стала Марией Борисовной? — хмыкнула Дуня, принимая из рук Даринки кашу, политую мёдом.

— Э-э, ну что ты придираешься? — лениво возразила Еленка, с завистью поглядывая на то, как Дорониной подают еду.

— Чего бы тебе не приехать за котёнком ближе к весне? — приступая к еде, насмешливо спросила она. — Кошке ещё непраздной надо стать, выносить котят и выкормить их. Так что клади на всё про всё месяца три, не меньше.

— А ты чего меня гонишь? — боярышня вскинулась, гневно сверкнула очами и даже ложкой пристукнула.

— Ешь давай, — приструнила её Евдокия.

— Не командуй! Я тебя почти на четыре лета старше.

— Угу.

Еленка ковырнула свою кашу ложкой и с любопытством принялась наблюдать за тем, что делает Дунина девка. Она побежала прогревать в печи ломти белого ноздреватого хлеба, потом подала миску с чем-то плотным, похожим на творог, который Евдокия принялась намазывать на хлеб. Лицо Еленки скривилось — творог она не любила.

— Юрий Васильевич меня на охоту уговорил съездить, — небрежно, с превосходством поглядывая на девчонку, бросила она.

— Угу, — отложив широкий нож и сглотнув слюну, ответила Дуня.

— Ты бы видела, как мне все завидовали, — мечтательно закатывая глаза, певуче протянула Еленка, отодвигая недоеденную кашу и отщипывая кусок накрёпка. Вроде бы та же каша, только спрятанная в тесто и почему-то вкуснее. Может из-за лежащей поверх такого пирога рыбки?

— Наслышана, — отвлекаясь от своих бутербродов с брынзой, оживилась Дуня. — Тебя какой-то поп грозился анафеме предать.

— Что? Ты врёшь! — возмутилась Еленка.

— Бабы теперь дочерей стращают, говорят, что если те не будут слушаться, то их так же, как тебя, заставят на коне раскорячиться и пустят по улицам ехать.

— Дунь, мне даже приятно, что ты мне завидуешь и сидишь тут, распаляешься, — взяв себя в руки, улыбнулась Оболенская.

— Тьфу на тебя три раза, — беззлобно поплевалась Евдокия и прежде, чем откусить бутерброд, спросила: — Ты чего творишь? Зачем людей провоцируешь?

— А что? Тебе можно, а мне нельзя? — вновь вспылила Еленка.

— Ты о последствиях подумала?

— А мне чихать! Знаешь, что я поняла там, в лесу? — тяжело задышав, спросила боярышня.

Пережевывая бутерброд, Дуня недовольно глянула на распалившую в себе гнев Еленку, но все же спросила её:

—  Ш то?

— Что не жила совсем! — сжав кулак, выдала боярышня. — У меня была мечта! Я с детства грезила, как проеду по городу, а все мне вослед смотрят, открыв рты, но я даже эту малость не могла исполнить.

Евдокия постаралась безмолвно выразить своё отношение к такой великой мечте и, не теряя времени, ела бутерброд.

— А когда выйду замуж, — не успокаивалась Лыко-Оболенская, — то похороню окончательно её, и не о чем больше будет мечтать …

— Еленка, ты…

— Да знаю, что я дурище! — отмахнулась она. — Только что толку от ума? Вот поумнела я и поняла, что не так живу, а какой от этого прок? Одни сложности.

— Ну-у… — не нашлась что ответить Дуня. С ней тоже такое случалось, и не раз, когда всё видишь и понимаешь, но не знаешь, что делать.

— Погоди, дай сказать! — боярышня отодвинула от Дуни кружку с напитком, чтобы та выслушала её. — Я здесь исполняю свою мечту, и сама ошалела от своей смелости. Мне кажется, что у меня получается. Дуня, это так просто! Надо было только осмелиться!

— Еленка, мы начали разговор о последствиях, — осторожно напомнила ей Евдокия, не ожидавшая, что у неё сложится такой странный и откровенный разговор с Лыко-Оболенской.

— Скучная ты стала, — с превосходством попеняла Еленка и дальше обе боярышни ели молча. И только когда Дуня встала, чтобы покинуть трапезную, Оболенская произнесла:

— Я помню батюшкин наказ и, даст бог, исполню, а там уже все будет неважным.

Евдокия не могла ответить ей при стольких лишних ушах. Оболенская даже не понимает, как рискует, говоря о наказе отца и тем более намереваясь его исполнять.

Все знают, что князь удерживает братьев от женитьбы. Своевольно женившийся Андрей Васильевич засел у себя в уделе и шлёт в Москву письма, уверяющие великого князя в собственной преданности.

Но бояре начали шушукаться, что если с княжичем Иваном Ивановичем что-то случится, то будут наследники от Андрея, и надо бы там заранее соломки подстелить… потому как вдруг пригодится.

Нехорошие это разговоры и поползновения.

А тут Иван Владимирович Лыко-Оболенский решил, что умнее всех и послал дочь к следующему по старшинству брату князя. Вроде боярин не дурак, а поступок наглый и вызывающий.

Дуня попыталась вспомнить родню Лыко-Оболенского и получалось, что её изрядно, и служит она разным князьям. Получалось, что тронь одну ветвь Оболенских, так хай поднимется по всей земле. Тут уместна поговорка «Мал клоп, да вонюч».

Евдокия посмотрела на Еленку и представила, что будет, если она станет княгиней, родит сына Юрию Васильевичу — и поёжилась. Вся её родня соберется в рой и начнет кусать Ивана Иваныча, да пить кровь у его отца. И иносказательности тут всего лишь малая доля.

Дуня подала знак Даринке, севшей завтракать за общий с женщинами стол, чтобы та шла за ней. Девушка подскочила, сунула плошку с недоеденной кашей в руки прибирающейся женщины и побежала за боярышней.

— Значит так, слушай и запоминай. У столяра забрать креслице для туалета. Забыла уже небось?

— Помню, боярышня.

— Хорошо. Вели отрокам при дворе собрать хвои, чтобы присыпать отходы. Ещё скажи, что я жалуюсь на сквозняки. Пусть проконопатят щели, а то ударят морозы,и мы с тобой заболеем.

— Креслице заберу, всем всё велю, — пообещала Даринка. — Продолжай собирать сплетни. Меня особенно интересует, кто подает князю еду.

— Так знамо кто…

— Это мне тоже знамо, — передразнила её Евдокия. — А кто между делом попить князю подаёт? Кто пирожок на ходу в руку сунет? Или одёжу чем присыпет, особенно по утрам.

— Э-э, именно утром?

— А ты разве не заметила какой счастливый по утрам князь?

— Так может, девка умело постель греет? — краснея, тихо спросила Даринка.

— Так нет у него никого! — всплеснула руками Дуня. — Но ты послушай про это особливо. Только не надо ничего спрашивать, а то тебя быстро под кнуты заберут.

— Я все понимаю, — кусая губы, прошептала Даринка.

— Возьми полрубля и купи вкусности, чтобы с другими девицами посидеть, перекусить, да поболтать.

— Евдокия Вячеславна, многовато даёшь.

— Поблагодари тех, кто помогает тебе тут освоиться. Князь высоко сидит и не увидит усердия прачки или поломойки, а ты видишь и можешь оценить.

— Права ты, боярышня! Мне лишнего слова не сказали, когда я просила чего сделать, а челяди боярышни Лыко-Оболенской говорят, что надо подождать или вовсе, что все заняты.

— Вот и поблагодари каждого, скажи, что ценишь их заботу о нас.

— Евдокия Вячеславна, а ты куда пойдешь?

— Покручусь возле князя.

— Неужто так по сердцу пришёлся? Он же муж зрелый… старый для тебя!

— Типун тебе на язык! Говорю же, странное что-то происходит с князем. Хочу понять,только ли утром или днём он тоже… хм, неважно.

— Беспокоишься, значит, — понимающе закивала она и посерьёзнела. — Мне бы дело какое, чтобы при кухне побыть. Там всё обо всех знают.

Евдокия щелкнула пальцами, восклицая:

— Молодец! — схватив кончик косы, принялась привычно наматывать его на палец. — Так, скоро начнётся рождественский пост.

— Точно, — поддакнула Даринка, невольно тоже теребя хвост своей косы.

— Пойдешь на кухню и испечёшь заварные булочки.

— Ой, у меня не получится! — испугалась девушка.

— Все заранее подготовь и тогда получится. Я же всех в доме учила!

Даринка согласно кивнула, но руки у неё сами собой в испуганном жесте прижались к груди. Но спросить, чем начинить булочки она сообразила.

— Одни начинишь солёной рыбкой с некислым творогом, другие печеночным паштетом.

— Здесь кисловатый творог делают.

— Сама тогда сделай. Помнишь какой он нежный по вкусу должен быть?

— Как не помнить! Ещё зеленушки надо, только уж нет её.

— Сушеную положишь. Да, вот что важно. Еду не оставляй без пригляда! Мало ли кто через тебя захочет навредить князю. Отвлекут или отзовут в сторонку по пустяшному делу, а сами подсыплют в муку порченую соль — и всё!

— Что всё?

— Посадят нас с тобою голой жопой на муравейник и будем долго умирать.

— Страсти какие!

— Потому будь внимательна, а коли появятся сомнения, то предупреди меня. Я тогда не пойду к князю с угощением, сами все съедим и на себе проверим. В конце концов ты идёшь печь булочки ради того, чтобы примелькаться на кухне и послушать сплетни, а угощение — всего лишь повод.

— Ох, Евдокия Вячеславна, не хотела бы я быть боярышней, — неожиданно призналась Даринка. — Обо всём надо думать и чем дальше, тем больше, а голова не растёт и не тянется.

— Да уж, глубокая мысль, — с уважением заметила Евдокия.

Отправив Даринку по делам, она зашла в светлицу, посмотрела на выложенную на кровать шубу-колокольчик с широкими рукавами, сшитую по её заказу, перевела взгляд на утеплённый пуховым подкладом опашень. На заутреню Дуню надевала опашень и немного вспотела в церкви, а когда вышла — замерзла.

Всё же сделав выбор в пользу опашня, она спустилась во двор. Там её караулил один из Гришкиных ребят. Парнишка поздоровался и побежал сказать старшему, что боярышня вышла погулять.

Дуня неторопливо обошла половину двора, останавливаясь перемолвить словечком с народом. Спрашивала она о городе, о житье-бытье, отвечали ей с охотой. Иногда задавали вопросы о московских делах, Евдокия, не чинясь, поясняла, какие там случились перемены за последнее время.

Когда она вышла к боковой части двора, то увидела Оболенскую. Еленка стояла с кнутом в руках на расчищенной ледяной площадке и играла в кубарь. При ней находился мальчишка, который раскручивал деревянный волчок, а боярышня взмахом кнута направляла волчок по дорожке, минуя выставленные препятствия.

Выглядела Оболенская грациозно и собрала немало зрителей, что ей явно нравилось. Но исходя из каких-то своих соображений она раздраженно кривила губы, будто люди ей досаждают.

Дуня хотела составить пару в игре, но на крыльцо вышел князь, и Еленка повернулась к нему:

— Посостязаемся в ловкости, княже? — её голос прозвучал колокольчиком.

У Евдокии от удивления губы приоткрылись в форме «о». Она представить не могла, что мощный голосище Оболенской может звучат настолько нежно и завлекательно. Евдокия вместе со всеми повернулась к князю, ожидая ответа.

— Ну, давай, — усмехнулся он, — сразимся.

Еленка и Юрий Васильевич поочередно взмахивали кнутами, направляя волчок на свою дорожку и ведя к своему домику. Народ оживлённо комментировал, а Оболенская чувствовала себя царицей и её ощущение собственной неотразимости передавалось остальным.

Евдокия поймала себя на улыбке, с которой она наблюдала за шутейным состязанием, а потом приметила Юряту Гусева. Он жадно следил за игрой и фонтанировал эмоциями. В нём смешались восхищение, нежность, ревность, свирепость и вновь восхищение. Евдокия не могла отвести от него глаз, настолько была заворожена силой его чувств.

— Евдокия Вячеславна, — обратился Гришаня, наклонившись к её уху, — это что же здесь деется?

Евдокия резко вдохнула воздух и закрыла глаза, избавляясь от наваждения. На какой-то миг её прельстили чувства Юряты, вспыхнувшие при виде Еленки, и захотелось испытать подобную страсть, но память услужливо подбросила сравнение с конфетами. Иногда их хочется до дрожи, но заменить ими еду невозможно. И все же чувство одиночества напомнило о себе. Евдокия продолжала смотреть на Оболенскую с князем, на следящего за ними Юряту и с горечью проворчала:

— На наших глазах разворачивается трагическая драма.

— Это как?

— Это когда все особливо жалостливо страдают, мучаются сами и мучают других, а потом все умирают.

— Прямо все?

— Гриш, ну откуда я знаю? Это же не любовь-морковь, а страсти-мордасти под девизом «Гори всё синим пламенем!»

— Эх, мне больше нравится, когда любовь-морковь-капуста.

Евдокия удивленно посмотрела на него, а потом вспомнила про непраздную Ладу и понимающе усмехнулась. Григорий начал оправдываться:

— Отец Варфоломей так обозвал твои сказки со счастливым концом. Он говорит, что в них много суеты и ни капли смысла, потому и хочется приравнять высокие чувства к моркови или капусте.

Евдокия едва заметно фыркнула, прекрасно зная, что говорит о её сказках отец Варфоломей. Более злостного критика у неё не было, но польза от внимания священника к её сказкам была. Отец Варфоломей всё записывал и невольно составлял сказочную библиотеку.

— …сам он больше любит рассказывать о бытии святых, — разоткровенничался Гришаня. — Там горе и самоотречение, но дух, по мнению отца Варфоломея, возвышается.

— Святых не будем сюда вмешивать, — Евдокия повела подбородком в сторону игроков. — Ты мне лучше скажи, не кажется ли тебе князь излишне благодушным?

— Ха, наоборот! Все заметили, что в последнее время у него к полудню портится настроение и с делами к нему подходят утром.

— Вот как. А на стрельбище он ходит? Упражняется с сабелькой или чем там ещё?

Григорий укоризненно глянул на боярышню из-за её небрежного «с сабелькой» и строго ответил:

— Каждый день до пота себя изнуряет.

— Прямо изнуряет? — думая о своём, переспросила она.

— Злой до учения, — подтвердил воин и наклонился к боярышне, чтобы услышать её тихий ответ:

— Интересно.

— Евдокия Вячеславна, а чё происходит? — зашептал он.

— Да если бы я знала! — раздражённым шёпотом ответила она.

— Так может, ничего не происходит? — предположил Григорий и сразу же получил гневное:

— Да счас! Тут столько подозреваемых, что наверняка кто-то в чём-то виноват.

— Боярышня, ты прости, но дома ты тоже всех подозревала в поедании сметанки, а злостным похитителем-пожирателем оказался Пушок. Боярыня-матушка зело сердилась тогда на тебя и учиненное тобою следствие. Все ж переругались тогда!

— Гришаня, кто старое помянет, тому глаз вон.

— Да я…

— Не смей мне понижать мою самооценку!

— Это как? Мудрено что-то.

— Иди отседова, не порть мне моё расследование.

— Боярышня, так я завсегда готов помочь. Ты скажи, за кем последить? Где засаду устроить? А хошь, поймаем кого и поспрашиваем? — Григорий сделал зверское лицо и ударил кулаком в ладонь.

Евдокия успокоилась и миролюбиво отмахнулась:

— Пока не надо.

Воин угукнул, приняв к сведению позицию боярышни, но она дернула его за рукав и добавила:

— Но мы обязательно последим за кем-нибудь и поймаем кого-нибудь. А сейчас собираем обо всех информацию.

Гришаня нахмурил лоб и уточнил:

— Грамоту на всех будем составлять?

— Её самую.

— Дружину учитываем?

Боярышня с уважением посмотрела на воина:

— Пока не трогаем дружину. Под наш надзор попадают все те, кто имеет близкий доступ к князю, включая поломоек, убирающихся в помещениях Юрия Васильевича.

Григорий тяжко вздохнул, подумав о боярах, но Евдокия Вячеславна упомянула челядь, и он ухватился за это предложение:

— С них и начну. Это проще всего.

— Только предупреди своих ребят, чтобы делали все ненавязчиво и как бы ненароком. Помни, мы не дома!

— Я понимаю. Коли тут чего случится, то мы первыми со своими неуклюжими вопросами попадем на расправу.

— Вот именно, Гриша. Так что не оплошай.

Дуня увидела выбежавшего на улицу брата и помахала ему рукой.

— Я тоже хочу играть! — выпалил он.

Юрий Васильевич услышал мальчишку и несколько торопливо предложил заменить его. Евдокия не столько заметила, сколько почувствовала, что он раздражен.

— С радостью! — выкрикнул Ванюшка и чинно поклонившись, принял из рук князя кнут. На недовольный Еленкин вид он насупился и дерзко объявил:

— Счас я тебя под орех разделаю!

— Вечно у вас с Дунькой простецкие словечки выскакивают!

— Курлы-мурлы, — зло поддразнил её Доронин, и Еленка повернулась к Евдокии :

— Дунь, научи своего брата разговаривать, — бросив кнут на лёд, она с гордым видом направилась следом за князем. Ему подвели коня, и он уже поставил ногу в стремя, когда Оболенская поскользнулась и упала.

— Ай! — взмахнув руками, как бабочка, воскликнула она.

Юрий Васильевич бросился к ней и присел на корточки, что-то спрашивая её. Дуня не слышала, но видела, как Еленка обмякла и хмурый князь еле успел поддержать её и не дать лечь на лёд.

— Надо было за косу её хватать и тянуть, — обиженно предложил ревнующий Ванюшка.

— С ума сошёл? — отвешивая подзатыльник, возмутилась Дуня.

— Так она же притворяется! — обиделся боярич, бросая испепеляющий взгляд в сторону Оболенской.

— Притворяется, — согласно хмыкнул Григорий, при этом поигрывая бровями.

Евдокия заметила его гримасу краем глаза и хотела насупиться, но до неё вовремя дошло, что он нарочно подталкивает всех к обсуждению заданных тем. Чтобы не мешать ему собирать сплетни, она озабоченно потёрла ладошки, как будто замерзла и плавными шажочками направилась в дом. Ванюшка метнулся за ней, остановился и исподлобья посмотрел на Гришку, но тут раздался радостный гомон со стороны мальчишек, строящих снежную горку, и боярич побежал к ним.

Евдокия направилась к себе, но её осенило, что мамки-няньки Оболенской не пошли вслед за князем, а он на женскую половину не сунется.

— И куда же он её понесет? — остановилась Евдокия и повернулась в сторону княжеских палат.

— В горницу для гостей, — ответил ей звонкий голос.

Боярышня повернула голову и заметила на скамеечке отрока.

— Ты кто? И чего тут сидишь?

— Я Петька, — отозвался мальчик. — У Степаниды живу, она мне тётка.

— Знаю её, — кивнула Дуня.

— Посажен порядок блюсти, — важно сообщил ей он.

— Это как же?

Мальчик посмотрел в сторону ведра с тряпкой и тяжко вздохнул.

— За что наказали? — с сочувствием спросила боярышня.

Он пожал плечами и вновь вздохнул.

— Так дело не пойдет, — покачала головой Евдокия. — Коли напакостил, так имей мужество признаться и отвечать за содеянное.

— Тетки при красивой боярышни ябеду на меня сказали, что я подсматриваю за ними.

— А ты?

— Я шёл, а они с ведьмой разговаривают.

— С настоящей? — усмехнулась Дуня.

Петька перекрестился и шёпотом пояснил:

— Так все знают! Отец Пафнутий запретил ей приходить на княжий двор, но жёнки сами к ней бегают. А тут явилась, не запылилась.

— И что ты такого видел, что на тебя мамки боярышни рассердились? — заинтересовалась она.

— Ничего не видел, но они увидели, что я их увидел, перепугались и убежали.

— А ведьма?

— А чего ведьма? Дала мне пряник и ушла к себе. Она на окраине живет и вреда от неё нет.

— Так чего же отец Пафнутий её гоняет?

— Чтобы девкам голову не дурила. Они же все к ней бегут за приворотом. Она их учит раздобыть волос избранника, потом привязывает волос к куколке и велит говорить куколке ласковые слова.

— И всё?

— Ну, иногда говорит, что можно поцеловать куклу.

— М-да, — покачала головой Евдокия. — За что ж её ведьмой прозывают?

— Так она спину лечить умеет, а покойный муж её ревновал и ведьмой обзывал, вот и прижилось. Сейчас бабка Захарья даже довольна, что её ведьмой считают. К ней приезжие идут за талисманами на удачу и лёгкую дорогу. Я сам ей камешки с дырочкой собирал, а она их по копейке продала.

— Хм, вот тебе копеечка за интересный сказ.

— Благодарствую, боярышня, — мальчик принял монетку и поклонился. — А ты неужто пойдешь к княжеским палатам?

— Пойду, посижу с боярышней Еленой, порадую её, — улыбнулась Евдокия.