Глава 19.

Евдокия отыскала Еленку в покоях без дверей. Небольшой закуток со скамьями вдоль стен и парой резных столиков по углам, на которых стояли массивные подсвечники, послужил приютом для Оболенской. Она сидела, вытянув ногу вдоль скамьи, источая недовольство. Рядом с нею стояла девушка, пытающаяся исполнять её капризы, но не успевала : Оболенской требовалось пить ;  поправить подушку ;  узнать, далеко ли ушёл князь ;  подать воздуха, света, покоя ; развлечь и не досаждать… Дуня даже умилилась, с какой скоростью Еленка выдавала пожелания и ни разу не повторилась.

— Ну что, сбежал от тебя князь? — достаточно послушав, Евдокия вошла и с иронией посмотрела на капризулю.

— Чего тебе? — с видом вселенской усталости протянула Оболенская.

— Ты тут без пригляда, — пожала плечами Дуня. — Не успеешь оглянуться, как пойдут нехорошие разговоры.

— Ну и пусть! — сердито мотнула головой Еленка.

Евдокия смахнула ногу боярышни со скамьи и села рядом.

— Ты что делаешь? У меня же нога!

— Ты другую подвернула.

— Да? Разве? — Оболенская озадаченно посмотрела на свои ноги.

— Нет, — отрезала Дуня. — Под подолом не разберешь, куда ты свои кривули ставила.

— Пфф!

— Вот скажи мне, чего ты здесь делаешь? — не усидев, Дуня поднялась и сложила руки на груди.

— Лекаря жду, — с превосходством взрослой над ребёнком произнесла Еленка.

— Я пришла и объявляю, что ты здорова, — для наглядности Дуня взмахнула рукой, указывая направление к выходу, но Оболенская попыталась коварно пнуть её ногой. Евдокия отскочила и сварливо добавила: — Если тебе чего-то лечить, то только голову, но в успехе этого я сильно сомневаюсь.

— Почему? — насмешливо поглядывая на Доронину, решила уточнить Оболенская.

— Тут надо кардинально… вжих — Евдокия рубанула ладонью и сделала вид, что ошеломленно смотрит за покатившейся головой, — и всё.

Прислуживающая девушка хихикнула, а Оболенская буркнула:

— Дурацкие у тебя шуточки. Не зря говорят, что ты со скоморохами якшалась!

— Э-э, нет! Скоморохи — люди серьёзные, и шутить не любят, а вот с тобой мне весело.

Оболенская запустила в прислуживающую девушку подушкой-думкой, та поймала её и выбежала вон. Боярышня поднялась со скамьи, распрямилась и свысока посмотрела на Евдокию :

— Дунь, ты из Москвы вернулась мне мешать?

— А ты попробуй сама ответить на этот вопрос.

— Даже не буду стараться, — отмахнулась она, — но предупреждаю :  не стой у меня на пути!

— Жаль, что ты подумать не хочешь.

Дуня укоризненно покачала головой и попыталась подсказать:

— Иногда полезно задуматься, почему люди делают то, что вроде бы не должны делать.

Оболенская поджала губы и наморщила лоб, но быстро расслабилась и вальяжно махнула рукой :

— Я же тебе говорила :  отныне думаю только о себе и про себя.

— Ну что ж, это хотя бы жизненная позиция, а не плавание по течению.

Еленка с подозрением покосилась на Дуню, не понимая, похвалила та её или вновь насмешничала. Евдокия же направилась к выходу и, сделав шаг в коридор, увидела топчущуюся там челядинку. Девушка напряглась, опасаясь, что её обвинят в подслушивании, но боярышня ей подмигнула и повернувшись к Оболенской уточнила:

— Так значит, из-за ноги на турнир ты не пойдёшь?

— Какой турнир? — встрепенулась боярышня.

— По клюшкованию, — Дуня мстительно посмотрела на неё, как на дитё неразумное.

— Не-а, — Оболенская скорчила рожицу, подыгрывая и показывая, что её подначками не проймешь. — Мне тепло и забота требуется, а не морозиться на реке.

— Тогда я вместо тебя князя поддерживать буду, — буднично констатировала Евдокия и собралась уходить.

— Как это? — заинтересовалась Еленка. — Он участвует?

— Участвует его дружина, — наставительно ответила Доронина, — а князь за них стоять будет.

Оболенская подскочила.

— Когда?

— Да уже сейчас можно места занимать, — Евдокия провокационно сложила губы противной птичьей жопкой, изображая утомление от дурацких расспросов.

— Ах ты, Горгона! Забалтываешь меня тут, а там…

Дуня едва успела отскочить, чтобы Еленка не снесла её с дороги, уносясь прочь.

— Боярышня, а кто это Горгона? — прикрывая рот ладошками, чтобы скрыть смех, спросила девушка-прислужница.

— Боярышня Еленка вежливо обозвала меня змеёй!

— Какая неблагодарная, — покачала головой девица. — Вот и ставь таких на ноги!

Дуня с любопытством посмотрела на челядинку, но та прыснула со смеху и быстро прошмыгнула в ближайшее ответвление коридора. Боярышня постояла, подумала и решила прогуляться по дому. Так сказать, разведать место обитания, а то вдруг переполох случится, а она не знает, куда бежать, кого искать, где прятаться.

О турнире она не беспокоилась. Они начнутся только когда лёд на реке окончательно встанет и окрепнет, а сейчас на берегу собираются команды, чтобы себя показать и на соперников посмотреть. Заодно обговорят график сражений, посплетничают насчет своих спонсоров, а ещё будут ждать подтверждение слухов, что команда-победитель поедет на московский турнир за счёт Юрия Васильевича.

Обо всём этом Евдокия узнала из разговоров дворни. Если им верить, то Юрий Васильевич сегодня намеревался объявить игрокам, что лучшие поедут в Москву. Так что Оболенскую она не обманула в принципиальном для неё вопросе.

Дуня обошла первый этаж, поднялась на второй. Прошлась с умным видом мимо дожидающихся князя важных людей, ответила на приветствия и юркнула на лестницу, ведущую на третий этаж. Там было темно и пришлось отступить. Понимания, как построен княжий дом, не случилось, и Дуня позавидовала Пушку, который лучше неё ориентировался в этом лабиринте. Ей даже пришлось поблуждать, чтобы выйти к исходной точке, где продолжал дежурить Петька, и оттуда уже отправиться на женскую половину.

Сидеть без дела на чужой территории Дуне быстро наскучило, но делами заниматься тоже было лень. А так можно было бы довязать подзор для кровати, а то уж стыдно возить с собою одно и то же рукоделие в течение двух лет. Или дописать докладную записку за новгородского кота? Но Иван Васильевич сбил обличительный настрой, сквозящий в каждой строчке очередного международного обозрения. Не понимает князь, что кот не может оставаться спокойным, если за границей творится мракобесие! Милых чёрных пушистиков ловят и жгут, обвиняя в пособничестве злу, а потом жалуются на многотысячные орды крыс и мышей.

Евдокия прикрыла глаза, ловя вдохновение, но оно не пришло и европейское варварство осталось не обличенным. Потом она обязательно напишет разгромную статью и всё им припомнит, но сейчас ей хотелось думать о хорошем.

Достав из сундука письменный набор, она написала от имени счастливого жениха Пушка, что город Дмитров встретил его приветливо, невеста ему понравилась и князю Юрию Васильевичу вручён подарок в виде придушенной мышки. Почему придушенной? А чтобы, по мнению Пушка,князь своей лапой мог её добить и положить на зуб. Далее Дуня записала дмитровские новости, предоставила список ходовых товаров и цены на них.

С мыслью о том, что вместо сенсационных новостей получились матёрые будни, Дуня отложила перьевую ручку и, уперевшись в нижнюю перекладину стола, попробовала покачаться на ножках кресла. Её душа просила драйва, скандалов, интриг, расследований, но в наличие были только подозрения и запах чего-то нехорошего.

Евдокия принюхалась, вернула креслице в исходное положение и пошла по следу. Одновременно с ней из комнаты вышла щекастая Марфа.

— Чем-то воняет, — гулко сообщила она и поспешила на запах. Её нюх привел к одной из дверей, и нисколько не сомневаясь, она резко распахнула её и рявкнула:

— От вас палёным несёт! Чего это вы тут делаете?

Дуне никак было не обойти дородную Марфу, и она замешкалась, не зная, как пробиться вперёд, не уронив чести.

— Да как ты смеешь! Пошла вон! — раздались голоса из комнаты, и Евдокия поняла, что это мамки-няньки Оболенской.

— Я?! — взревела Марфа. — Это вы пошли отседова! Боярышня, ты погляди на них, — развернувшись, чуть не сбив с ног Евдокию и подвинулась, давая ей дорогу.

Дуня вошла и сразу поняла, что Еленкины няньки жгли волосы и лили воск в таз с водой. Может, пытались гадать, а может,ворожили, не разберешь. Вид у них был испуганный, но огрызались дамы бойко. Ситуация получилась неоднозначной. С одной стороны в определенные дни все повально занимались гаданием, а с другой стороны это считалось колдовством, за которое строго наказывали.

— Э-э, Марфа? — входя и прикрывая за собой дверь, обратилась Евдокия.

— Да, боярышня, — окидывая грозным взглядом женщин и засучивая рукава, пробасила она.

— Ты вроде бы говорила, что хочешь новый убрус?

— Я? — от удивления Марфа растерянно замерла и непонимающе посмотрела на юную Евдокию Вячеславну.

— Красивый, нарядный, — перечисляла Дуня, кидая суровый и многозначительный взгляд на Еленкиных ближних, а потом переводя его на Марфу и чуть приподнимая бровь, подсказывая ей способ урегулирования ситуации.

— Э-э-э… — кусая губы, Марфа старательно думала.

— Так тебе его сейчас подарят, — подсказала Дуня.

— Правда, что ль?

— Ну, конечно, — слегка улыбнулась она. — А вы что стоите? — прикрикнула она нянек. — Вы не дома, и за глупость надо платить.

— Ох, убрус… — одна из женщин бросилась к сундуку и спешно начала переворачивать сложенную одежду, — да где же он… вот, — она распрямилась и положив плат на обе руки, с поклоном преподнесла его Марфе.

— Прими от нас дар, не побрезгуй, — чинно произнесла Еленкина нянька, не обращая внимания на недовольные взгляды проштрафившихся сообщниц.

— Ну, коли так, — Марфа с сомнением посмотрела на Евдокию. Боярышня одобрительно кивнула, и та со всей вежливостью приняла подарок. — Но…

— Они больше не будут, а если вновь поймаем за колдовством, то тогда уж отца Пафнутия позовем, — с угрозой закончила Дуня и всем корпусом повернувшись к жёнкам, спросила: — Ясно?

— Ясно, Евдокия Вячеславна, — быстро ответила та, что быстрее всех сообразила про подарок. — Прости за беспокойство. Елене Ивановне передам, что ты похлопотала за нас.

Дуня подтолкнула Марфу на выход, а когда дверь закрыли, то пояснила ей:

— Никому не нужна свара в доме князя, но приглядеть за ними… — боярышня мотнула головой в сторону закрытой двери, — …приглядим.

Марфа глубоко вздохнула и громким шепотом ответила:

— У нас многие девки пытались князя окрутить, да он заговорен любимой.

— Да ты что? — обрадовалась Дуня, почуяв разоблачение тайны.

— Вот те крест, боярышня.

— А пойдем-ка, сбитнем полакомимся, да пряников поедим.

— Неловко мне, — застеснялась женщина.

— Пойдём - пойдём, медком с орешками пряники закусим, — продолжала искушать Евдокия. — Истории о любви всегда подслащивать надо, а то что-то они все печальные.

— Ох, — вздохнула Марфа, ведя юную гостью в малую трапезную, — права ты, боярышня. Вот взять меня. Любила я одного статного красавца, а он даже не смотрел в мою сторону. Сколько слёз по нему пролила, сколько убивалась по нему, а рядом вился мелкий Харитошка …

Марфа остановила пробегающую мимо девушку, велела ей подать сбитня с закусками и замялась, когда боярышня села за стол.

— Присаживайся, — пригласила её Евдокия. Марфа благодарно поклонилась, начала хлопотать, накрывая стол нарядной скатертью и выставляя чарочки с кубками, а потом присела.

— Так вот, — продолжила она свой сказ, — я к колодцу — а Харитошка уж там, чтобы с водой помочь. Я сержусь, говорю, что стыдоба это, а он отвечает, что мне тяжелее шубы ничего носить нельзя. Сам на полголовы меня ниже и худой, как щепка, а за ведро хватается. Я в огород иду — он ко мне спешит, чтобы помочь, а я вновь в плач и крик, что позорит он меня. Все смеются над нами, меня горой прозывают, его ручным мужем, а ему хоть бы что, а мне на улицу не выйти.

— И что? Ты отказала ему?

Марфа вздохнула всем телом и глухо обронила:

— Ушел в поход за шубой мне и не вернулся…

— А тот статный красавец?

— Ныне раздобрел, полысел, двух жён уж схоронил, дедом стал.

— Как поучительно, — сквозь сжавшееся от сожаления по неведомому Харитошке горло, выдавила Евдокия.

— У меня наливочка есть, — немного стеснительно произнесла Марфа, подвигая чарочку.

— Я чуть-чуть… у меня возраст, — смутилась Евдокия.

— И я чуть-чуть, — согласилась Марфа.

— А что же произошло с князем?

— Произошло?

— Ну ты же обмолвилась, что у него была любимая. Я уже слышала об этом, но думала, что вздор.

Марфа огладила подаренный ей убрус, невпопад сказала:

— Красивый.

Евдокия пригубила наливочку. Она была сладкой, душистой и слабенькой.

— Вроде бы в Семчинском жила любимая князя. Это сельцо подарила Юрию Васильевичу его бабка, Софья Витовна. Любила она нашего князюшко больше остальных внуков, вот и завещала. Поехал юный князь смотреть свои земли, повстречал девицу-красавицу и влюбился. Ему тогда пятнадцать было, а ей… не знаю. Наверное, такая же юная. Об этом болтали старые княжьи слуги, приехавшие в Дмитров вместе с Юрием Васильевичем. До него тут княжил Василий Ярославич, а потом ему другое место под княжение выделили…

— Марфа, ты про князя Юрия расскажи.

— Так я и говорю, сюда князь приехал уже взрослым мужем, а не забыл свою первую зазнобу.

— Она красивая была?

— Говорят, никто не верил, что она из простых. Высокая, белоликая…

Марфа выпила чарочку и с грустью посмотрела на свои широкие ладони.

— Узкие ладошки у неё были, не для тяжелой работы.

— И князь влюбился? Не заскучал с ней?

— Сколько мог, постоянно туда ездил, а потом отец запретил.

— Так с чего здесь эта давняя история всплыла? — никак не могла понять Дуня.

— А с того, что как только лёд на реке станет, то князь обязательно наведается к ней.

— Ого!

— Погрузит мешки с подарками на коня, возьмет с собой пару воинов и несколько дней о нём не слышно. Возвращается мрачный и на всех рычит.

— Да ты что? Так что же получается, он до сих пор её любит?

— Коли любил, то поближе бы поселил, да в богатый дом.

— Хм. А вдруг он не туда ездит?

— Может, и не туда, но люди зазря говорить не будут.

— Коллективный разум! — чуть опьянев, Евдокия вздела перст и засмотрелась на него.

— Чё? Боярышня, я ж не учёная!

— Говорю, народ всегда наверняка знает кто, куда и откуда.

— Твоя правда.

Евдокия ещё немного посидела с Марфой, но та затянула печальную песню, больше похожую на скулеж раненого зверя. Боярышня поднялась, сочувственно посмотрела на неё и побрела к себе, думая, как так получается, что абстрактный народ всё знает, а она нет. Но кто тогда народ?