Глава 25

Все, что я хочу услышать — Вадим жив. Я уже поняла, что была настоящая стрельба. В жизни с подобным не сталкивалась, но из боевиков и триллеров имею общее представление о произошедшем. Звук, который я слышала, был очень похож на мотоцикл, тормозил он специфически. Уверена почти на сто процентов. То, что я не слышала стрельбы тоже объяснимо — нападавший мог использовать глушитель. В кино их часто накручивают на пистолеты при покушении.

Главный вопрос — кто?

Кому мы с Вадимом мешали? Не только он, но и я. Стреляли в нас обоих, но изначально я вышла на улицу одна. Господи, Вадим закрыл меня собой. Меня и своего будущего ребенка. Если бы не это — я могла бы быть мертва. В отчаянии прижимаю ладони к животу и опять пытаюсь дышать размеренно. Ради ребенка мне нужно успокоиться. Медсестра предупредила, мне нельзя волноваться.

Меня убивать не за что. Я бедна, как церковная мышь. Из нажитого только айфон и бриллианты, подаренные Вадимом. Родительский дом не в счет, он на них и мне достанется очень нескоро. Они у меня крепкие, так что я еще состариться до этого момента сама успею.

И я никому не успела в свои двадцать насолить. Парней ни у кого не уводила. Ну только если Кир, на которого Нинка смотрела. Но я сама ей платье подарила и удачи пожелала. У них, судя по ее восторженной смс-ке, все неплохо сложилось.

Бешеных поклонников у меня нет. Заоблачных долгов тоже.

Дело может быть только в Вадиме. Он богат, история с Катей и Артемом до сих пор так и осталась темной. Это покушение связано с прошлым?

Может быть, у Гордея крыша поехала окончательно?

— Привет, — раздается из дверей. В комнату в халатах и масках входят Гена и Виталина.

— Ты как, Настя? — Вита подходит быстро и присаживается на место медсестры, — мы приехали, как только узнали.

— Вы были у Вадима? Мне ничего не говорят, — тяжело сглатываю, с надеждой всматриваясь в напряженные глаза девушки. Она молчит, тогда я перевожу взгляд на Гену.

Тот явно на взводе, глаза слепо бегают по моей палате. Гена пересекает комнату большими шагами и останавливается у окна, цепляется ладонями за пластиковый узкий подоконник. Плечи обвисают вниз вместе с головой. — Не молчите, — напряжение внутри становится таким сильным, что дышу с трудом.

— Это все так ужасно, — Виталина гладит по руке.

— Вы его видели? Хоть что-то скажите, — вырывается из меня с рыданием и слезами. Я цепляюсь за Виталину, пытаясь сквозь пелену в глазах понять по ее лицу, спрятанному под медицинской маской хоть что-то.

— Настя, — Гена отворачивается от окна. Трясущаяся ладонь тянет маску вниз, чтобы мужчина мог вдохнуть воздух, которого ему не хватает, — ты все равно узнаешь. Так что лучше я скажу тебе, чем следователь или врач.

— Что? — резко сажусь на кровати. Пальцы сминают простынь, — боже, Гена! Не молчи!

— Он в соседнем корпусе на третьем этаже в реанимации.

— Вадим жив, — киваю как заведенная, — значит, жив.

— Мозг умер, Настя.

— Что? — его слова бьют точнее пуль. Они летят в самое сердце, разбивая его на ошметки, — нет, неправда. Вадим жив!

— Тело живо, но это лишь оболочка. Скоро его отключат, — Гена разворачивается ко мне спиной. Она вздрагивает.

— Я не верю, — захожусь в истерике, вырывая из руки капельницу, — не верю. Я сама к нему пойду.

— Тебя не пустят. К нему сейчас никого не пускают. У палаты охрана.

— Я его девушка, у нас будет ребенок! — Ногами комкаю и отшвыриваю простынь, — пустят!!! — кричу, что есть сил. — Я буду рядом, я ему скажу, что нас нельзя бросать! — Выдержка окончательно меня покидает. Все, что мне нужно — это увидеть Вадима своими глазами, — он права не имеет умирать! У нас будет ребенок!!! — Я спускаю ноги с кровати. Пытаясь не поддаваться головокружению, которое наваливается на меня, цепляюсь пальцами за край кровати. Вся комната крутится перед глазами. Виталина рядом вызывает отторжение. Она так спокойна, что мне хочется ее за это убить. Как можно быть спокойной в такой момент?!!! Она что, робот долбаный?!

— Настя, тише, — Виталина сжимает мои предплечья и удерживает от падения вперед. Осторожно отпускает, глядя на правое плечо, кривит губы, — Успокойся. Выпей воды, — вынимает из сумочки бутылку и отрывает дрожащими пальцами. Подносит к моим губам практически.

— Не хочу я воды, — ударяю по бутылке и вижу вспышку злости в ее глазах. Пошла она, обоих видеть не хочу! Все это вранье!!! Не верю им ни капли, не мог Вадим умереть! Он сильный! Он бы меня не бросил с ребёнком! Он ради нас обязан жить!!!

— Вы как сюда вошли? — на пороге появляется та самая медсестра, что была со мной, когда я очнулась. Проходит внутрь, возмущенно разглядывая Гену и Виту, — пациентке прописан покой. Кто вас сюда пустил? — она марширует ко мне и не слушая возражений, возвращает на койку, — что с капельницей? — начинает возиться с ней и бросает гневные взгляды вокруг, — я сейчас позову охранника!

— Мы родственники, волнуемся, — Виталина поднимается, забирая свою бутылку с пола.

— Вижу я, как вы волнуйтесь. До нервного срыва довели, — пытаюсь дёрнуться, но медсестра опять возвращает меня обратно, — у тебя потеря крови и угроза выкидыша, дура. Ты что творишь?

— Пожалуйста, мне нужно к Вадиму, — цепляюсь за ее руку, — он не умер, я знаю. Мои голос звучит жалко, но мне все равно.

— Сейчас придёт врач, ему все и расскажешь.

— Мы не могли бы поговорить? — Гена подходит к медсестре и нависает над ней.

— Все вопросы к лечащему врачу, я медсестра, — она тычет пальцем в бейдж. Проходит мимо него, поднимая с пола простыть и опять идет с ней к кровати. Моих гостей игнорирует.

— Идем Вита, — мрачный Гена за локоть направляет ее на выход, — Настя, мы зайдём позже, я позабочусь о тебе. И мне жаль, что с Вадимом так получилось.

— Я не верю, — отворачиваюсь от всех и сворачиваюсь в позу эмбриона. Меня душат рыдания. Не надо мне никакой их заботы. Гена всегда меня терпеть не мог. И я ему не верю. Мне нужно дождаться врача или следователя. Мне нужно самой увидеть Вадима, своими глазами.

— Порвала вену, — вздыхает женщина, устало глядя на мою руку, — что с тобой делать? Что это за люди, девочка. Они через полицейского у твоей палаты прошли.

— Мне нужно позвонить. В моих вещах телефон, можете дать? — смотрю на нее с надеждой. Мне сейчас не до Гены и Виты. Они с их связями и деньгами много могут сделать. И в палату пройти тоже. Может даже, купили того полицейского или запугали. Я не знаю.

— Все твои вещи изъяли, — она поджимает губы, — я даю тебе позвонить, — хмурится сильнее, но сдается, — а ты лежишь смирно.

— Да, — киваю, протягивая ладонь.

— Быстро только. За дверью полицейский и мне не нужны проблемы, — она бормочет, извлекая из кармана старенький смартфон, — пятнадцать процентов осталось.

— Я быстро, Маргарита Васильевна, — читаю ее имя на груди. Набираю номер, слушаю гудки и женский голос в трубке, — черт, — отклоняю вызов. На нервах перепутала одну цифру номера. Набираю заново и скрещиваю пальцы. Мне нужно сейчас собраться. Если я впаду в истерику окончательно, то с ребенком может случиться ужасное. А я не могу этого позволить. И Вадим меня не простит, если узнает. А он узнает, когда поправится. Он ради нас будет обязан! Перебираю в голове имена людей, которые мне знакомы заново. Но не знаю никого, кто мог бы мне сейчас помочь кроме него. Выбор невелик и иногда нужно обратиться даже к врагу.

— Да, — раздается ровно.

— Гордей, — испытываю облегчение, что он взял трубку. С незнакомого номера мог бы и не поднять.

— Настя? — в его голосе нарастает волнение, — как ты себя чувствуешь?

— Мне помощь твоя нужна, — терпеливо позволяю Маргарите Васильевне проводить все ее манипуляции, — ты обещал, я прошу.

— Все, что захочешь, — растерянно, — это не я вас, Настя. Ты только не подумай. Тебя и ребенка я бы не тронул никогда.

— Я знаю, — всхлипываю и тут же натыкаюсь на предупреждающий взгляд медсестры. До боли закусываю губу, чтобы взять себя в руки.

Гордею действительно нет никакого смысла убивать меня и моего ребенка. Мы ему ничего не сделали. Даже больше, он пытался мне помочь, хоть и своеобразным способом. Также знаю, он хочет наказать виновного, но на убийство неспособен. Иначе на том свете Вадим был бы давно.

— Мне все равно, как это сейчас прозвучит, но я уверена, Гена замешан во всем. Он сказал, что Вадим умер, а я не верю, — беззвучно рыдаю, кусая губы. Игнорирую текущие по щекам слезы, — они с Витой приходили, сказали. Боже, я не верю.

— Он жив, — Гордей говорит твердо и надежда вспыхивает во мне, — По крайней мере двадцать минут назад было именно так. Без сознания, состояние тяжелое. Но мертвым его еще никто не объявлял.

— Спасибо, — мне становится намного легче. Вадим жив, а значит ему помогут.

— Гена тебе соврал, — задумчиво говорит Гордей, — Настя я приеду.

— Хорошо, — не успеваю попрощаться и сама отключиться. Экран мобильного гаснет, в углу моргает значок разреженной батареи.

— Родственники? — Маргарита Васильевна прячет свой телефон в карман. Сосредоточенно рассматривает мою руку и ставит новую капельницу.

— Не мои, отца моего ребенка.

— О котором они сказали, что он умер, — лицо медсестры становится напряженным, — Настя, у девушки была бутылка с водой. Она ее забрала… Вы пили из нее? Она предлагала?

— Не пила, а что? Вита предлагала, но я… — всматриваюсь в побледневшее лицо.

— Вот вода, — она кивает на тумбочку, где находится большой графин с водой и стакан с трубочкой из которого я пила.

— Да, — растерянно перевожу взгляд с медсестры на воду и обратно.

— С такими родственниками, как у вашего Вадима, и врагов не нужно или я чего-то не понимаю, — она поднимается на ноги, — через пять минут придет врач. Он осмотрит вашу руку и вы сможете спросить его обо всем. А я пока соберу на всякий случай воду, что тут разлита на анализ. Больнице проблемы не нужны.

— Хорошо, — как болванчик киваю. В голову лезут параноидальные мысли, что Виталина пыталась меня отравить. Зачем? Чтобы добить?

Ради денег?

Вадим как-то вскользь обмолвился, что Гена его единственный близкий родственник и у него есть генеральная доверенность на управление всеми его финансовыми делами.

Его дядя уже пробовал отвадить меня от Вадима историей с фотографиями и у него почти получилось. А теперь помимо меня у Гены еще одна проблема — ребенок Вадима у меня в животе. Наследник, который может заявить права на деньги своего отца и будет первым в очереди на наследование перед Геной.

— Боже, — от сумбурных выводов, пришедших в мою голову, я впадаю в шок. Все внутри меня противится им.

Гена — человек, которому Вадим безгранично доверял, который знал его с пеленок, заменил отца, помог с деньгами в самом начале карьеры и после смерти Кати удерживал бизнес Вадима на плаву. Он сделал так много хорошего для своего племянника. Разве может близкий человек быть настолько вероломным и бесчеловечным? Цинизм его кажется невероятным. Чудовищным, страшным, сбивающим с толку.

Я наверняка ошиблась, напридумывала, притянула за уши факты только потому, что никого другого на роль виновного не вижу. И еще потому, что мне лично Гена не нравится.

Семья — это же самое ценное, что есть у человека. Деньги вторичны. Я в этом убеждена.

Но Гена… себе он самого близкого и важного покупает каждый месяц за три ляма. И что… если он действительно все измеряет именно в деньгах.

Черт. Он сам богат. Я видела его квартиру. Он много тратит, ездит с Виталиной отдыхать, играет в казино. Ее фото на фоне зеленого сукна и различных тематических заведений в соцсети мелькают часто. По крайней мере пока я была подписана на нее.

Но деньги иногда имею свойство заканчиваться. Что, если у него финансовые проблемы, которые он думает решить за счет Вадима? Если так, что проблема должна быть огромного масштаба, раз ее закрывают убийством и ценой жизней других людей.

Первое покушение было год назад. Тогда Гена занимался финансами Вадима, пока тот был в тюрьме. Если бы срок был большим, Гена бы надолго получил контроль над всем.

Потом Вадим рассказывал, что у него была депрессия и сложный период. Гена опять был у руля. А теперь случилась я и Вадим решил убрать Гену из руководства. Теории складывались одна к одной. Мысли зудели и не давали мне покоя.

Врач пришел ко мне с часовым опозданием. Вычитал за истерику и пообещал, что раз я так реагирую на посетителей, то в ближайшее время никого и не увижу. Я слезно выпросила хотя бы родителей.

О Вадиме он упомянул расплывчато. Уверив, что ранения хоть и серьезные, но его молодой организм должен вытянуть.

Когда я осталась одна, на меня навались жуткая усталость и отупение. Не знаю, что было тому виной — пережитый стресс или препараты. В голове лениво и тяжело переваривался момент нападения. Я все думала, могла ли я что-то изменить. Что, если бы вышла позже или раньше. Что, если бы Леша приехал вовремя? Или я не пропустила звонок Вадима и подняла трубку, пока находилась в здании. Отчаяние и злость на себя и все на свете душила.

— У меня там дочь! — раздалось из-за двери ультимативно, — на хую я твою бумажку вертел!

— Настя, — мама влетает в палату первой. Взъерошенная, с красными безумными глазами. У моей кровати оказывается за долю секунды, — живая.

— Да, мам, — расплываюсь в улыбке. По щекам катятся слезы облегчения, — не плачь.

— А сама? — плюхается на стул рядом с кроватью. Тянет руки и одергивает, словно боясь навредить. Потом опять тянет и тихонько ощупывает меня, гладит по щеке. Больничный халат распахивается и я обнаруживаю под ним домашний свитер и штаны с оленями. В чем была, как говорится. Порыв очень в стиле моей мамы.

— Модный лук, — выдергиваю бумажную салфетку из пачки под рукой. Промакиваю щеки от слез.

— Не заговаривай зубы, — отмахивается, буравя правое плечо. На меня надели какую-то нелепую белую сорочку без рукавов, так что бинты видны.

— Все неплохо, мам, — накрываю ее ладонь своей, — мы живы. Пара недель и в космос можно лететь.

— Слава богу, — отец своей массивной фигурой заслоняет проход в палату. Упирается ладонями в косяки и шумно выдыхает. Его тяжелый воспаленный взгляд словно поезд по мне проезжается. Я даже подбираюсь немного.

— Привет, пап, — вяло взмахиваю здоровой рукой.

— Под домашний арест до конца жизни, — медленно проходит ближе. Папа у меня как медведь — огромный, в гневе страшный. Больничных халат, который на него надели, даже не налез толком.

— Пап, все хорошо, — тяну к нему руку. Он подходит ближе и нависает. При виде моей руки морщится.

— В мою дочь стреляли. Как в какую-то дичь на охоте, — цедит сквозь зубы. В глазах стоят слезы, — убью, когда найду. Голыми руками придушу.

— Тима, — мама поднимается с места. Обнимает отца и тащит к небольшому дивану у окна, — у тебя давление.

— Люда, — рычит он в ответ, — нашу доченьку…

— Пап, я в порядке, — стараюсь словить его взгляд и улыбаюсь, — как доехали?

— Быстро, за нами Леша приехал, — мама начинает медленно ходить по комнате туда-сюда, — папа его чуть не прибил, когда новости услышал.

Радуюсь, что Леша все рассказал лично, а не по телефону. И что позаботился, съездил, привез. Хороший он парень, все-таки. В голове всплывает воспоминание о его окровавленной руке. Боже, как же стыдно. Я о нем даже не вспомнила за все это время.

— А он в порядке?

— Да, ладонь задета немного, — папа поднимает на меня глаза, — известно кто?

— Пока нет, — папе точно ничего не скажу. Я его знаю, он сразу пойдет разбираться. Но с такими как Гена, ему не справиться. Не хватало только, чтобы этот гад и отцу моему что-нибудь сделал. Пусть с Геной органы разбираются. И Гордей.

— Следователь приходил?

— Пока нет, но сегодня должен.

— Я с ним поговорю.

— Не надо, пап.

— Как Вадим, доча? — мама оставляет папу и опять пересаживается поближе ко мне.

— В очень тяжелом состоянии, мне подробностей не говорят, — ладонь сама ложится на живот и поглаживает, — но все будет хорошо, я знаю. — У меня словно внутри зажегся его огонек, частица любимого мужчины. И теперь душа малыша связывает нас. Пусть это и покажется смешным, поскольку он совсем маленький, горошинка на аппарате УЗИ. Но для меня он уже человек и я чувствую и его, и эту связь между нами тремя.

— Если бы он не был на больничной койке, я бы его туда уложил.

— Тима, — мама укоризненно смотрит на него.

— Что Люда?! Он мне обещал о Насте заботиться.

— Это не его вина, пап, что так случилось, — шмыгаю носом, — вы же останетесь в городе хотя бы на пару дней?

— Я возьму неделю за свой счет и папа тоже. Поживем в гостинице.

— Поживите у нас, лучше. За котами присмотрите, они классные, — вздыхаю, — и у нас кошка беременная, надо проследить.

— Только кошка? — мама издает всхлипывающий булькающий звук. Взгляд при этом от моего живота, который я ладонью задумчиво наглаживала, не отрывает.

— От тебя ничего не скроешь, — прикусываю губу, — срок пока небольшой.

— Я точно его убью, — папа поднимается на ноги. От волнения ерошит ладонями волосы и воздевает руки к потолку, — Люда, нет ну, — он сглатывает, на маму смотрит хватая открытым ртом воздух, — я дедом буду?

— Визит окончен, — в палату входит Маргарита Васильевна и останавливает небольшой дурдом в моей палате, — у нас процедуры, — она щурится, улыбаясь благожелательно, — эти ваши родственники мне больше нравятся.

— Мне тоже, — не могу оторваться от отца, который так и застыл, словно громом пораженный. Он внука очень хотел, я знаю. Но родство с Вадимом его вообще не радует. Так что внутренняя борьба у моего папули на лице написала.

— Пошли, Тим, — мама осторожно целует меня и вкладывает в руки бабушкин крестик с цепочкой, — мы завтра придем. Нам разрешили в первой половине дня.

— Хорошо, — прижимаюсь губами к ее теплой щеке, — присмотри за папой. Он в шоке.

— Как всегда, Насть.

— Есть новости? — как только родители скрываются, перевожу все свое внимание на медсестру. Она хотя бы разговаривает со мной. Не то, что врач — три слова по делу и убегает к другим пациентам.

— Пока без изменений, — Маргарита Васильевна проводит стандартный осмотр, проверяет бинты.

— Это хорошо, значит не стало хуже, — уговариваю я сама себя. Вадим борется, шансы есть, — а вода, которую вы брали на анализ, уже известно было ли там что-нибудь?

— Образцы забрала полиция, так что о результатах лучше будет спросить у следователя.

— Он должен прийти скоро, вроде как, — нервно кошусь на дверь. Мне ни разу не приходилось сталкиваться с полицией, так что я вообще не понимаю чего ждать. То, что я видела в фильмах, скорее настораживает, чем радует.

— Если что, жми на кнопку, — она поднимается на ноги и смотрит на наручные часы, — тебе волноваться нельзя. Не забывай.

До вечера следователь так и не пришел. На следующий день явился ближе к обеду. Сразу после визита родителей.

— Старовойтов Викентий Вячеславович, — тихо представляется он. Фамилия знакомая, Вадим как-то о нем упоминал.

— Я вас вчера ждала, — с любопытством осматриваю невысокого мужчину с густой седой шевелюрой. Заподозрить в нем следователя сложно, пока не посмотришь в глаза — прозрачные, проницательные и очень уставшие.

— Вчера пришлось заниматься вашим другом и защитником, который сейчас в камере предварительного заключения отдыхает.

— Гордей?! — с ходу догадываюсь.

— Да, Шестаков мой дорогой, — Старовойтов закатывает глаза, — они на пару с Сафроновым полжизни у меня отняли.

— Вадим не виновен, — вставляю свои пять копеек в давнюю тему о покушении.

— Уважаемый Гордей Демидович уже поделился свежей теорией. А заодно избил предполагаемого подозреваемого на ступенях больницы у всех на глазах. Геннадий Владимирович написал заявление.

Понятно теперь, почему Гордей не появился.

— Вы нам не верите? — ничего не могу с собой поделать, руки от волнения начинают подрагивать и сжиматься в кулаки.

— Без железных доказательств я никому не верю.

— Гена сказал мне, что Вадим умер.

— Точнее.

— Что у него умер мозг и остальное дело времени. Его отключат. Это было вчера.

От одних воспоминай об ужасе, что я пережила тогда, снова становится плохо.

— Подозрительно, но ни о чем не говорит. Геннадий Владимирович вполне мог не так понять врача.

— Что?!

— Именно так он скажет, — Старовойтов втягивает воздух через зубы. Гена не дурак, тут следователь прав. — Давай Настя, вообще все рассказывай.

— Что все?

— Все о своих подозрениях. Факты, мысли. Даже то, что кажется чушью. Давай, как перед господом батюшкой нашим, — кивает на крестик на моей шее.

Рассказываю долго, в перерывах попивая воду из трубочки. Где-то молчу, потом всхлипываю, опять рассказываю. За час я словно переживаю все заново. И наш с Вадимом разрыв и нападение и визит Гены с Витой.

— В воде нашли что-нибудь? — я понимаю, что реальных каких-то доказательств нет. Все было на уровне разговоров, все можно объяснить заботой или недопониманиями. К Гене с точки зрения закона трудно придраться.

— Возможно, — Старовойтов захлопывает свой ежедневник и выключает диктофон, — хорошо, что Вадим в реанимации эти дни, к нему не пускают вообще никого, — поднявшись на ноги, прячет руки в карманы, — охрану добавлю и вам и ему.

— Думаете, они могут попробовать сделать что-то еще? — прижимаю ладонь ко рту.

— На всякий случай, лишним точно не будет.