Глава 13

Что такое бремя славы, Борис в полной мере осознал после выхода в свет телепрограммы. Она понравилась всем, даже солдатам, для которых, собственно, и предназначалась. Те увидели на экране красивых девушек, услышали задушевные песни (одна — идейная, ну да бог с ней) — есть что перетереть в курилке. Прочим гражданам зашел необычный формат передачи — теплый, словно разговор на кухне. Никаких лозунгов и трескучих фраз. Время цикла «От всей души»,[62] популярного в СССР в последующие годы, еще не пришло. Программа понравилась и партийным деятелям, в том числе в ЦК КПСС — они тоже люди и склонны уставать от набивших оскомину слов и выражений. Здесь же все идеологически выверено, в то же время просто и сердечно.

Бориса стали узнавать на улице и в транспорте, люди подходили, заводили разговор. Про соседей речи нет, тот же генерал Мезин в день выхода передачи в эфир пришел поделиться впечатлениями, захватив с собой жену и дочь. Пришлось срочно накрывать на стол. Ольга поначалу куксилась, но потом и ее проняли славословия. Ее ведь тоже показали в передаче, так что часть комплиментов перепало журналистке и невесте главного героя. Ольга расцвела и радушно говорила даже с дочкой генерала. Веселились от души. Пили, ели, пели песни. Тон в концерте задавал, естественно, Борис. То ли пел он очень громко, то ли в доме разузнали, где живет герой, только гости в их квартиру поплыли косяком. В СССР терзаниями типа «Ведь неловко завалиться к незнакомым людям!» не страдали. Мужики несли с собой бутылки, женщины — закуску, вроде палки колбасы, конфет и фруктов — все, что в СССР считалось дефицитом. Люди жили здесь не бедные, потому могли себе позволить. И, конечно, все желали выпить с замечательным соседом.

Как Борис ни отбивался, уверяя, что совсем не пьет, ничего не вышло: к трем часам поплыл. Ольга оттащила его в спальню, где сгрузила на кровать. Как она там дальше отбивалась от гостей, Борис не видел. Он продрых до сумерек и проснулся с дикой головною болью. Ольга заглянула в спальню и, узнав об этом, принесла ему таблетку анальгина и стакан воды.

— Папа мне звонил, — сообщила, забирая опустевшую посуду. — Похвалил, сказал, что ты просто молодец. Что такого выступления в стране еще никто не видел. Я ответила, что это мы с тобой его придумали. Он сказал, что нас теперь завалят приглашениями, — Ольга засмеялась, а потом вздохнула: — Мама тоже нас смотрела и теперь желает познакомиться с тобой. Ты согласен?

— Ну, а ты? — спросил Борис, припомнив, что слыхал от Ольги о ее мамаше.

— Не решила, — сообщила Ольга. — Откровенно говоря, не слишком хочется. Но ведь мать…

— Вот когда решишь, тогда и скажешь, — предложил Борис, у которого сама попытка говорить пробуждала головную боль. — Как там наши гости, разошлись?

— Да, — сказала Ольга. — Все, что принесли с собой, выпили и съели, — она засмеялась. — Про тебя забыли, говорили больше о своем. Разошлись довольные. Я посуду прибрала, помыла, навела порядок в зале и на кухне.

— Умница, — сказал Борис. — Настоящая жена!

Ольга улыбнулась и, склонившись, чмокнула Бориса в губы.

— Перегаром от тебя разит, — сморщилась, вздохнув. — До сих пор ты так не напивался.

— Все бывает в первый раз, — сообщил он покаянно.

— Хорошо бы, чтоб в последний, — наставительно сказала Ольга и ушла с пустым стаканом.

На следующий день их поздравляли в редакции «Известий» — сотрудники газеты тоже посмотрели телепередачу. Хорошо, что сидеть там весь рабочий день парочке не требовалось, не то б замучили. В сотый раз услышать, какой ты молодец, — это даже статую достанет. Борис взял Ольгу под руку и увел из здания на Пушкинской площади. Благо творческим сотрудникам Ковалевой и Коровке разрешали посещать редакцию лишь когда они сами пожелают. И не только им одним. Тот же Аграновский мог не появляться месяцами, и никто ему прогулы не писал.[63]

Пребывать в редакции постоянно у Бориса с Ольгой не было причины: они работали над книгой. Для начала съездили в Новороссийск, где осмотрели поле боя за плацдарм. Приняли их в городе как дорогих гостей. Показали, рассказали, угостили от души. Покровительство ЦК КПСС проявилось в полном блеске. Ольга увезла с собой в Москву пухлые блокноты с записями, а Борис альбомы с карандашными набросками — заготовки будущих рисунков. В Москве Ольга написала очерк об увиденном, открыв им запланированную серию в «Известиях», а Борис проиллюстрировал публикацию своим рисунком. Леонид Ильич одобрил приглашение в Москву на парад на Красной площади группы ветеранов, воевавших на плацдарме, и соавторы готовились к беседам с ними. А пока работали над составными частями сборника. Написать статью, раскрывавшую значимость сражения за Новороссийск, взялся доктор исторических наук Николай Николаевич Яковлев — известный публицист, автор ряда книг. Пригласить его к сотрудничеству посоветовал Нил Семенович. Яковлев, помимо знаний, обладал недюжинным литературным дарованием, его книги получались интересными и яркими.[64] Николай Николаевич написать статью охотно согласился, и не только потому, что оценил открывшиеся перспективы. Прогремевшая Великая Отечественная была и его темой.[65] В Министерстве обороны написали очерк о вооружении противоборствующих сторон в боях за «Малую землю», снабдив его многочисленными фотографиями. Подготовившего его офицера вместе с Яковлевым Борис и Ольга включили в число авторов будущего сборника с выплатой им доли гонорара, хотя оба не просили денег — им и чести промелькнуть своей фамилией в таком проекте было за глаза. Но Борис и Ольга настояли. Всем в издательстве газеты «Правда» выдали аванс за будущую книгу. Ольге и Борису — по тысяче на каждого, их соавторам — по сотне. Окончательный расчет ожидался куда большим: если их проект одобрят, то тираж издания составит сотни тысяч экземпляров, увеличив оговоренные ставки многократно.

Прежде чем начать работу, Ольга и Борис прослушали установочные сессии для заочников в вузах, где они учились. Борису даже довелось потрудиться на плодоовощной базе. Мог, конечно, отказаться — инвалидность у него пока имелась, — только он решил не выделяться и поехать с однокурсниками. То, что он Герой, они не знали — Борис им не сказал и свою Звезду на лекциях не демонстрировал. Будущих педагогов привезли на базу, где им поручили подготовить хранилища к приему овощей. То есть навести порядок в зданиях, выбросив оттуда гниль, а затем прибраться. Там произошел занятный случай. Парень с девушкой из однокурсников Бориса, под шумок слиняв от коллектива, забрались в хранилище в соседнем здании, чтобы обменяться впечатлениями от прочитанных стихов. Так они впоследствии сказали. Пара не учла, что в этом здании квасили капусту, для чего в полу имелись бочки метра полтора в диаметре и солидной глубины. Чтобы бочки не рассохлись, их наполнили водой, до краев она не доставала где-то с метр. Над полом край бочки выступал совсем немного, свет в хранилище отсутствовал — здесь работы не велись, и любители поэзии, запнувшись, полетели в воду. Повезло, что парень мог неплохо плавать — сам не утонул и подруге не позволил. Но орала она громко. Прибежавшие на вопли однокурсники извлекли любителей поэзии из бочки, бросив им туда вместо веревки толстый шланг, по которому такие емкости водой и наполняли. Вымокших любителей стихов отвели в контору базы, где они смогли слегка обсохнуть и согреться чаем. Ну, а в группе, где Борис учился, завелся обычай предлагать студенткам обсудить любимые стихи где-нибудь в укромном месте, например, на базе. Стоило сказать об этом вслух, как вся группа начинала хохотать.

Через день после нашумевшей передачи Борису позвонили.

— Добрый вечер, — прозвучал в наушнике знакомый смутно голос. — Я хотел бы поговорить с композитором Коровкой.

— Слушаю, — сказал Борис.

— Рад, что дозвонился. Для начала я представлюсь. Моя фамилия Кобзон, я тружусь в Москонцерте. Возможно, вы слышали мои песни на радио? «А у нас во дворе есть девчонка одна» или «Куба, любовь моя»?

— Конечно же, Иосиф Давыдович! — сообщил Борис.

— Знаете, как меня зовут? — удивился собеседник.[66]

— Кто ж не знает? — поспешил Борис. — Личность вы известная. Мне приятно с вами познакомиться.

— И мне тоже, — сообщил певец. — У меня такой вопрос. В телепередаче прошедшим воскресеньем, где вы выступали перед медиками, я услышал песню «И вновь продолжается бой». Но в ВУОАП сказали: им такая неизвестна.

— Не успел зарегистрировать.

— Не могли бы вы этим заняться и, желательно, скорее? Я хотел бы исполнять эту песню на концертах, если вы, конечно же, не против.

— Буду только рад, — сказал Борис. — Только есть одна загвоздка: нотной грамоты не знаю. Не учился даже в музыкальной школе. Если поможете мне записать мелодию, мог бы дать вам право стать единственным исполнителем этой песни. Мне чутье подсказывает, что по радио крутить ее будут постоянно.

— Гм! — сказал Кобзон. — Что ж, пожалуй, соглашусь. Мне приехать к вам или вы ко мне прибудете?

— Лучше к вам, — сказал Борис. — У меня из инструментов лишь гитара. Сомневаюсь, что она поможет нам в работе. Хорошо б рояль или пианино, хотя на них я не играю.

— Интересный вы человек, Борис Михайлович, — сказал Кобзон. — Без образования и знаний в нашей сфере сочиняете такие песни! Любопытно будет пообщаться.

И Борис поехал в Москонцерт. Кобзон, которого в прошлой жизни Борис видел лишь по телевизору и жутко уважал за проявленное мужество при освобождении заложников в Театральном центре на Дубровке, оказался приятным в общении человеком и большим профессионалом. За несколько минут он подобрал на пианино напетую ему мелодию, а за полчаса записал ее на расчерченном для нотной грамоты листе.

— Не хотите стать соавтором? — предложил ему Борис. — В этой песне вы де-факто им являетесь.

— Нет, — сказал Кобзон. — Совесть мне не позволяет воспользоваться вашим затруднением. Хотя вы меня, признаюсь, поразили. Сочинить такую песню в двадцать лет! Да еще без музыкального образования! Услыхал бы где-нибудь мелодию, то решил бы: написала Пахмутова. Это в стиле Александры Николаевны.

Хорошо, что в этот миг Кобзон смотрел в ноты, потому не видел, как Борис залился краской. Ему было очень стыдно. В прошлой жизни ангелом Борис ни разу не был, но не воровал. В этой жизни довелось. Он, конечно, убедил себя, что это нужно, только совесть не смирилась все равно.

Неизвестно, как узнал об этом эпизоде Магомаев, но он тоже позвонил Борису.

— Мне сказали: для Кобзона сочинили песню, — начал разговор певец. — Не могли бы для меня? Что-нибудь патриотическое? Очень нужно.

О причине такой заинтересованности Магомаева Борис прекрасно знал. Года не прошло, как певца вернули из Баку, где он пребывал де-факто в ссылке из-за махинаций своих администраторов с деньгами.[67] Хотя сам Муслим замешан в этом не был, Минкультуры запретил ему концерты в СССР, разрешив их лишь в Азербайджане. Ссылка кончилась, но певец желал реабилитироваться в глазах начальства.

— Я подумаю над этим, — сообщил Борис.

Думал он недолго — воровать так воровать. Они с Ольгой пишут книгу «Малая земля»? Почему не запустить в народ песню с таким названием? Тем более, что в прошлой жизни ее пел тоже Магомаев. Она и популярности их книги поспособствует. Борис взял гитару и отправился к Муслиму. Там напел запомнившиеся в прошлой жизни строчки:

— Замечательно! — сказал Муслим, когда Борис умолк. — То, что нужно. Вы большой талант, Борис Михайлович. Если постараться, то успею с этой песней выступить в концерте к Дню милиции. Обязательно скажу там, в честь кого ее вы сочинили…

Слово он свое сдержал. Концерт, показанный по телевидению, посмотрела вся страна, что аукнулось Борису. Главная редакция музыкальных программ ЦТ попросила его выступить в новогоднем «Голубом огоньке»[69] и исполнить одну из своих песен, но желательно такую, что еще не в эфире звучала. Думал он недолго.

— Можно я приду на запись со своей невестой и спою ей о любви?

— Хм, — произнесла редактор. — Любопытно. Предварительно хотела бы послушать.

— Не вопрос, — сказал Борис. — Назначайте день и время…

В новогоднюю ночь страна, прильнув к телевизору, увидела, как ведущая «Голубого огонька» Валентина Леонтьева подошла к столику, где сидела красивая девушка и парень, на груди которого красовались медаль «Золотая звезда» и два ордена. Сбоку к столику была прислонена гитара.

— Сегодня к нам в студию пришел необычный гость, — сообщила Валентина Михайловна собравшимся, а заодно и всей стране. — Это Герой Советского Союза, кавалер орденов Ленина и боевого Красного Знамени Борис Коровка. Борис Михайлович отважно сражался с маоистами на острове Даманском, был там ранен, но оправился и сейчас в строю. Он студент Московского педагогического института. Но еще он известен как композитор и певец. Передаю ему слово.

— Дорогие друзья! — произнес Борис, подняв бокал с шампанским. — Поздравляю вас с наступившим 1970 годом! Счастья вам и радости, благополучия и здоровья!

— Я скажу вам по секрету, что Борис Михайлович заглянул к нам на «Огонек» с гитарой не просто так, — улыбнулась в камеру Леонтьева. — Он споет сегодня свою новую песню.

— Песня называется «Выпьем за любовь», — кивнул Герой. — Посвящается моей невесте Ольге Ковалевой. Вот она, со мною рядом. Ольга — журналистка, вместе с ней мы пишем книгу о подвиге бойцов и командиров Красной Армии, сражавшихся на плацдарме у Новороссийска в 1942 году. Книга называется «Малая земля». Я надеюсь, что уже в этом году читатели увидят ее в книжных магазинах.

— Обязательно прочтем, — заверила Леонтьева. — А пока приглашаю Бориса на эстраду.

В следующем кадре зрители увидели певца, стоявшего перед микрофоном с гитарой на ремне. Вот он тронул струны…

В кадре крупным планом появилось лицо Ольги. Она слушала, мечтательно улыбаясь. Сказать, что в этот миг ей позавидовали миллионы женщин СССР, означало просто промолчать. «Выпьем за любовь» записали и для радио, где потом крутили постоянно. Скоро эту песню распевала вся страна. Радовались лабухи из ресторанов — на них пролился золотой дождь от заказов посетителей. Если б в СССР в то время составляли рейтинг популярных песен, «Выпьем за любовь» заняла бы первое место. На счет Бориса в сберегательной кассе полноводной рекой потекли авторские отчисления. Сколько в СССР ресторанов? Тысячи. Если в каждом хотя бы раз за вечер исполнят «Выпьем за любовь» и заплатят автору всего лишь рубль в месяц (а в реальности — гораздо больше), сколько набежит в итоге? То-то. А ведь в ресторанах исполняли и другие песни авторства Коровки: «Где же ты была» и прочие. В считанные месяцы Борис стал богатым человеком. Но это все случилось позже…

Октябрь, ноябрь и декабрь 1969 года Ольга и Борис провели в трудах. Легко сказать, «написать книгу», сделать это оказалось делом муторным и тяжким. Ветераны, прибывшие на парад, говорили много, заготовленных кассет для магнитофона Ольге и Борису не хватило, их пришлось срочно докупать. А затем им предстояло перевести аудиозапись в текст и литературно его обработать. Шла работа так. Борис сидел перед магнитофоном и, включив его на несколько секунд, набивал услышанное на пишущей машинке. Работа донельзя тяжелая, доводившая его до изнеможения. Получив готовые страницы, он назавтра их читал, отмечая, что нужно опустить, а что обязательно оставить. Дальше с текстом трудилась Ольга — много, долго. Это только кажется, что записанный на пленку разговор можно лишь слегка поправить, получив на выходе готовый текст. Люди часто говорят сумбурно, и, захваченные вдруг пришедшей мыслью, перескакивают на новый эпизод, толком не завершив предыдущий. Потому так важно провести беседу правильно. Но таким умением Борис не обладал, а Ольге не хватало опыта. В результате записали много лишнего и теперь шерстили эти горы слов, отбирая нужные для книги эпизоды.

Трудились параллельно. В дополнение к «Эрике» невесты Борис взял в прокате пишущую машинку, и теперь они обе стучали в их квартире целыми днями, умолкая лишь на время сна и в перерывах на обед и ужин. Несмотря на закипавшие мозги, Борис испытывал непреходящее восхищение подвигом, совершенным ветеранами. Да, он тоже воевал и в той, и в этой жизни, но его бои не несли такого напряжения и мук. Месяцы в окопах и в развалинах, ежедневные обстрелы и бомбежки… Голод, холод, раны и болезни… Смерть товарищей… Поначалу ветераны вспоминали это неохотно, скупо, но потом, разговорившись, просто высыпали журналистам ворох тяжелейших эпизодов битвы за плацдарм. Отобрать из них необходимые для книги было очень сложно.

Ольга очень уставала. Ей, московской девушке, не познавшей в своей жизни горя и лишений, тяжело было окунуться в грязь и кровь войны. Да еще писать об этом — просто, безыскусно, но в то же время так, чтобы читателя проняло до печенок… В этом помогал Борис. Он читал ее страницы и вычеркивал красивые слова о мужестве и стойкости. Из-за этого они порою ссорились.

— У меня все правильно! — кипела Ольга. — Эти люди — настоящие герои.

— Разумеется, — подтверждал Борис. — Но читатель должен сделать этот вывод сам. Незачем ему втирать.

— Почему ты так считаешь? — возмущалась Ольга. — Много книжек написал?

И вот как ей объяснить? В прошлой жизни Борис прочел все книги Драбкина[71], у которого и позаимствовал структуру своего проекта. Он запомнил впечатления от этих сборников и хотел, чтобы их книга им не уступала.

— Я так чувствую, — сказал любимой. — Ты сама подумай. Книг, где пафос льется со страниц, в СССР полно. Я хочу, чтоб наша отличалась. Чтоб ее восприняла не только молодежь, но и фронтовики. Чтобы не сказали нам: «Наворотили вы, ребята! Не было такого на войне…»

Перед первой встречей с ветеранами Борис считал, что придется подводить их к роли Брежнева в боях у Новороссийска. Но такого не случилось. Они сами вспоминали. Говорили с уважением о храбрости начальника политотдела армии, который не боялся прибыть на передний край, где он запросто беседовал с бойцами, а случалось, подключался к отражению атак фашистов. Далеко не все политработники поступали так, как Брежнев.

А еще Борис готовил иллюстрации — серию рисунков о боях у Новороссийска, заодно — портреты ветеранов, у которых брали интервью. К концу года рукопись была готова. Ольга отвезла ее отцу, а на следующий день он позвонил.

— Ночь почти не спал, — пожаловался дочке. — Читал — не мог оторваться. Вы с Борисом сотворили чудо. Никогда не думал, что мемуары о войне могут быть настолько увлекательными. Поздравляю, Оля! Обнимаю вас с Борисом и целую. Молодцы!

— Что теперь? — спросила Ольга.

— Рукопись отдам корректору, пусть причешет текст — ошибки в нем встречаются, перебелим, а затем я отнесу ее Цуканову. Он покажет Леониду Ильичу. Если тот одобрит, то, возможно, согласится дать книге предисловие. Это было б просто замечательно.

— Может, даст нам интервью? — сказала Ольга. — Вставим его в книгу.

— Размечтались! — охладил ее отец. — Но Цуканову скажу, пусть спросит…

* * *

— Леонид Ильич, — помощник положил перед генсеком папку. — Вы поручили мне контролировать работу над книгой о боях у Новороссийска. Называется «Малая земля». Рукопись закончена. Авторы, Коровка с Ковалевой, просят ее посмотреть и дать оценку.

— Сам-то прочитал? — спросил генсек.

— Да, — сказал Цуканов.

— И какие впечатления?

— Необычно, не похоже на другие мемуары, но в то же время увлекательно. Оторваться было невозможно.

— Вот как? — удивился Брежнев. — Ладно, заберу с собой домой. Там и гляну.

После ужина генсек прошел в любимый кабинет и открыл там папку с рукописью. Без особого желания. Не сказать, чтоб он не доверял Цуканову, но помощник мог польстить, дав высокую оценку мемуарам, где хвалили шефа. Ладно, пробежит глазами несколько страниц — сразу станет ясно. Через несколько минут Брежнев удивленно хмыкнул, уселся поудобнее и очень скоро позабыл о времени. Он как будто возвратился в молодость. Бодрый, энергичный, он опять беседовал с бойцами на переднем крае, а вокруг гремели взрывы и свистели пули. Брежнев даже пару раз всплакнул. В декабре ему исполнилось 64, и, как многие в этом возрасте, генсек стал сентиментальным. Точно так же он плакал, слыша песню «Малая земля» в исполнении своего любимца Магомаева. Песню ту, вроде бы, тоже написал Коровка…

Леонид Ильич просидел за книгой до поздней ночи. Пару раз жена заглядывала, предлагая мужу отдохнуть, Брежнев отсылал ее нетерпеливым жестом. Завершив читать, он перебрал рисунки. Замечательный художник их рисовал! Сослуживцы на портретах как живые, эпизоды высадки на берег и боев в Новороссийске — выразительные, динамичные. Он сложил их в папку, завязал тесемки и отправился к жене под бок…

— Получилась книга у ребят, — сообщил назавтра верному помощнику. — Надо же, такие молодые, но как все верно написали о войне, которую не видели!

— Ковалев сказал, они хотели б с вами побеседовать, — передал Цуканов. — Говорят, без ваших мемуаров книга много потеряет. Если возражаете, то хотя бы предисловие…

— Знаешь, я, пожалуй, встречусь с ними, — решил генсек, подумав. — Привезите их ко мне в Заречье вечером в субботу. Заодно и посмотрю на этого Коровку. Что за парень и откуда он такой выискался… талантливый.

Гости прибыли в оговоренное время. Брежнев принял их в любимом кабинете, одетый по-домашнему, в тренировочном костюме из синей шерсти. Этим он давал понять, что встреча неформальная. Визитеры не того ранга, чтобы встречать их при всем параде. А вот гости приоделись: парень — в деловом костюме, белой рубашке с галстуком; его спутница — в приталенном строгом платье. Девушка несла в руках магнитофон с блокнотом, парень — альбом в обложке и карандаши.

Поздоровались, расселись. Для начала Брежнев расспросил гостей о книге. Как им в голову пришла идея, как работали, какие планы? Девушка, смущаясь, отвечала робко, а вот парень говорил уверенно и смело. Это Брежневу понравилось. А когда Борис сообщил генсеку, что они с Ольгой решили пожениться, Леонид Ильич невольно улыбнулся и поздравил пару.

— Спрашивайте, что хотели, — предложил радушно.

— Можно включиим диктофон? — попросил Коровка. — Чтобы важное не пропустить.

— Можно, — разрешил генсек.

Потекла беседа. Тон в ней задавал Коровка: он и спрашивал, и уточнял, и при этом что-то рисовал в альбоме. На генсека снова накатило. Он опять вернулся в молодость, это чувство приносило радость, потому он говорил охотно, вспоминая даже полностью забытые, как прежде думал, эпизоды. Встреча затянулась. Брежнев ожидал, что он управится за час, а то и меньше, но на деле говорили больше двух. Наконец, генсек решил, что хватит, так и заявил гостям.

— До свиданья, Леонид Ильич, — встал Коровка. Следом подскочила девушка. — Текст беседы мы передадим через Цуканова. Заодно — портрет. Ну, а дальше, как вы скажете…

Слово он свое сдержал. Через пару дней помощник принес генсеку текст его воспоминаний и большой портрет на ватмане.

— Как тебе? — спросил генсек.

— Все понравилось, — сказал Цуканов. — Разговор душевный получился — я читал и словно слышал вас. На портрете вы как будто бы живой. Только он такой… — помощник почесал в затылке. — Домашний что ли. Сомневаюсь, что пойдет для книги. Может взять официальный?

— Ну ка!

Брежнев взял рисунок. На него смотрел немолодой, но еще не дряхлый человек. Добрые усталые глаза, тень улыбки на губах. Образ на портрете пробуждал симпатию, этому человеку хотелось верить.

— Покажу своим домашним, — решил генсек, — заодно с воспоминаниями…

То, что он сказал помощнику назавтра, удивило мудрого Цуканова.

— Пусть портрет поставят в книгу, — сообщил ему генсек. — К тексту тоже нет претензий. И еще. Галя и Виктория Петровна[72] попросили, чтоб портрет издали в типографии, напечатав на мелованной бумаге и вставив в рамки. Пожелали в комнатах своих повесить, так он им понравился. Сделаешь?

— Конечно, Леонид Ильич! — поспешил помощник.

Но ни он, ни Брежнев не смогли предугадать, что выйдет из такой затеи. Руководству типографии сказали, что решение напечатать портрет исходит лично от генсека. А вот то, что только для его домашних, им, увы, не сообщили, так они потом оправдывались. Да еще портрет всем приглянулся. Те, которые несли на демонстрациях, выглядели холодно, безлико. Ну, а тут живой, приятный человек, не в костюме с галстуком — в спортивной кофте. Поступили, как обычно. Переданный в типографию рисунок увеличили, отпечатали громадным тиражом, разослав его по всей стране. В книжных магазинах в секциях политпросвета его стали выставлять на видные места. Люди стали покупать — стоил он немного, на издания такого рода цену ставили щадящую. Брежнев на портрете людям приглянулся. Ведь нисколько не похож на постные физиономии прочих деятелей КПСС. Кто-то даже счел такой портрет сменой курса партии, которая отказалась от казенщины и формализма. Вражеские «голоса» тему подхватили, донеся ее слушателей в СССР. Их «эксперты» бодро рассуждали в студиях, чтобы это значило.

Информация дошла до отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС. Там схватились за голову. Первым делом провели расследование: кто распорядился, с кем согласовали? Выяснили, что виновна типография, подконтрольная отделу, а команду дал Цуканов. Вышли на него. Тот подумал и решил спросить у Брежнева, что с этим дальше делать.

— Говоришь, портреты покупают? — поднял брови Леонид Ильич.

— Весь тираж, считайте, разобрали, — подтвердил Цуканов.

— Сами или по приказу?

— Сами, Леонид Ильич.

— Ну, так в чем проблема? — улыбнулся Брежнев. — Покупают, значит, уважают. Это дорогого стоит.

— Вышло так, что ваш портрет не был утвержден в ЦК КПСС. Суслов недоволен и велел виновных наказать.

— А, ему бы только шашкою махать! — хмыкнул Леонид Ильич. — Развели тут, понимаешь, бюрократию. Обсудить, проголосовать, а как спросишь, кто виновен, так все пальцами в друг друга тычут. На дворе другие времена, Георгий, сейчас не культ личности. Суслову скажи: виновных пусть не ищет. То, что люди стали покупать портрет, говорит, что руководство типографии свою задачу понимает. Премию за это нужно дать. Что до «голосов»… Пускай клевещут! Не было б портрета, за другое зацепились. Понятно?

— Да, — сказал Цуканов.

— А портреты, если разбирают, пусть печатают еще, — закончил тему Брежнев.