Глава 14

Появление Брежнева в проекте подстегнуло выход книги. У нее и без того был приоритет — «Малую землю» патронировал ЦК КПСС, но участие генсека дало всем животворящий пендель. В издательстве засуетились. Быстро сделали макет, утвердив его в ЦК, запустили типографские станки. Плюс, почти одновременно, книга вышла в журнале «Новый мир», заняв половину номера. И в апреле граждане большой страны получили «долгожданную возможность» приобщиться к творчеству студента и студентки.

К удивлению Бориса, книга всем понравилась. Конечно, он надеялся, что так будет, но сомнения имелись. Ольга все же не писатель — журналистка, да еще совсем не знаменитая, сам же он — художник-недоучка. Удалось запустить проект, получить благословение от Брежнева, только это не гарантия успеха. Сколько книг, расхваленных в газетах, он не смог одолеть, ну пару страниц от силы. А тут все враз завертелось! Конечно, книгу тут же облили елеем критики в газетах. Попробовали бы вякнуть что-то против… Ольгу и Бориса сняли для программы «Время», где они в большом сюжете рассказали, как работали над сборником. Так что нужного пиара вышло даже с перебором. Но его затмило сарафанное радио. Многие читатели брали книгу в руки настороженно, ожидая встретить в ней официоз, а нашли душевные воспоминания фронтовиков, без банальных слов и лозунгов. Нет, не прозу лейтенантов,[73] но очень близко ей по стилю. Та же простота сюжета и сдержанный язык, правда об окопном быте. В этой книге люди ЖИЛИ на войне, как ни странно звучит это слово. Героизм и жертвенность у них считалась делом рядовым, как и смерть за Родину.

Но особо лестной стала для Бориса высокая оценка книги ветеранами. Они слали письма с благодарностями, многие просили рассказать, как воевали их полки, дивизии и армии. Обещали поделиться тем, что пережили. Эти письма он откладывал отдельно. Если все получится, можно запустить большой проект и назвать его, к примеру, «Помню». Драбкин в его прошлой жизни приступил к своей работе слишком поздно, большинство фронтовиков к этому времени умерли. А сейчас они пока что живы и здоровы, могут поделиться сокровенным, тем, что станет позже для страны сакральным. Борис помнил людские реки, заполнявшие улицы российских городов в День Победы. Колонны «Бессмертного полка» общей численностью в миллионы проходили в разных странах и на всех материках планеты, даже и в Австралии. Фотографии бойцов и командиров Красной Армии в руках потомков ветеранов, президент страны несет портрет отца-фронтовика…

Но пока они купались в славе. Вместе с ней на авторов посыпались и плюшки — речь не только о деньгах, хотя их им выдали немало. Гонорар за книгу, Ольге — дополнительно за публикацию в журнале. «Новый мир» выходил без иллюстраций, там Борису не светило. Впрочем, он не опечалился, отчисления за песни были много больше. Ольгу приняли в Союз писателей. Позвонили из Правления, пригласили, обсудили и проголосовали. Нужные рекомендации написали там же, прямо в ходе заседания. По писательским раскладам она прошла как публицист. Ольга прямо воспарила. В СССР быть писателем в законе означало высший статус в обществе. Это доступ к привилегиям и к большой кормушке. Член СП не будет голодать, даже если вдруг завяжет с сочинительством. Есть Литфонд, который выделит матпомощь, заодно — путевку в санаторий, он организует встречи в трудовых коллективах, за которые писателю заплатят.

Но зато художники Бориса в свой Союз не пригласили. Он сходил туда узнать и познакомиться, и столкнулся с откровенным хамством. Ему быстро объяснили, что таким, как он, нет места среди этих небожителей. Где его картины и скульптуры? Где их выставляли и когда? Кто из мэтров оценил его успехи? Где его художественное образование? Нету? До свидания, товарищ!

Нет, Борис мог бы, конечно, настучать на хамов Ковалеву. Тот бы, разумеется, вмешался. Окрик из ЦК КПСС поставил бы художников на место, и Бориса приняли б в Союз. Но он ясно представлял себе, с какими рожами это было бы сделано. На него смотрели б, как на выскочку. Ну их в пень, зазнаек! Тоже мне, гиганты кисти и плакатного пера…

К слову, о плакатном пере. Технику владения им Борис освоил без наставников и мэтров. Прикупил набор, почеркал ими на листах альбома, понял принцип применения. Для начала он нарисовал карикатуру. США увязли в войне во Вьетнаме, и советские газеты клеймили их почти что ежедневно, называя пиндосов империалистами и негодяями, с чем Борис был полностью согласен. Он изобразил горящие дома вьетнамцев и лежащие у них трупы женщин и детей. А напротив ухмыляется «джи ай»[74] с винтовкой, из ствола которой подымается дымок. Говорит другому, тыча пальцем: «Они не любят демократию».

Рисунок увидала Ольга. Хмыкнув, отнесла в редакцию «Известий». К удивлению Бориса, его там напечатали, проиллюстрировав статью о зверствах амеров во Вьетнаме. Борису стали выдавать задания на карикатуры. Он, конечно, далеко не конкурент великим Кукрыниксам,[75] только те давно взобрались на Олимп и заняты в своих проектах. Что им некая статья в газете и, тем более, не в «Правде», а в «Известиях»? Но газета выходит ежедневно, ей нужны карикатуры срочно и на злобу дня. Поручение Бориса вдохновило. Он ведь чувствовал себя неловко, получая деньги от редакции, не давая ничего взамен. Ну, а так хоть как-то отработал…

— Знаешь, как зовут в тебя редакции? — спросила Ольга, принеся домой газету с очередной карикатурой.

Он в ответ пожал плечами.

— Божья коровка. Вот, смотри! — невеста ткнула пальцем в подпись под рисунком. — Напечатано: «Рисунок Б. Коровки». Это «Б» они считают сокращением от слова «Божья».

Ольга захихикала.

— Ты не обижаешься? — спросила.

— А на что? — ответил ей Борис. — Насекомое красивое и грозное.

— Что красивое, понятно, — согласилась Ольга. — Но кому такая малюпаська может угрожать?

— Всем, кто вздумает ее склевать.

— Как?

— Что тут непонятного? Другие насекомые всячески пытаются стать незаметными в природе. Формой тела и его окраской, поведением и прочим. Притворяются сучком, листком. А вот божья коровка как будто говорит: «Вот я, красная и в крапинку, меня прекрасно видно. Это чтобы ты не вздумал жрать меня, скотина! Понял?»

— Ну, а если вдруг склюет?

— Горько пожалеет. Божья коровка не ядовита, но проблему птичка огребет. Может, и не сдохнет, негодяйка, но с горшка не слезет долго.

— Птичка — и с горшка? — Ольга засмеялась. — Юморист! Ладно, обещаю, что клевать тебя не буду.

«Кое-кто пытался, — хмыкнул про себя Борис. — Ну, и что в итоге? Генералов сняли с должностей, подполковник застрелился. Как показывает практика, меня опасно трогать…»

После выхода в свет книги и журнала Ольгу и Бориса выдвинули кандидатами на премию Ленинского комсомола. В соответствии с регламентом награды «Малую землю» стали обсуждать в трудовых, научных и учебных коллективах. Приглашали авторов, и они нередко откликались. Встречи проходили по единому сценарию. Выступления Бориса, Ольги, а затем — ответы на вопросы. В заключение — концерты под гитару. Пел один Борис. Как-то он решил, что может лучше с Ольгой, но от этой мысли быстро отказался. У нее отсутствовали музыкальный слух и голос. После первой репетиции Борис сказал невесте:

— Извини, родная, но лучше не пытаться.

— Знаю! — отмахнулась Ольга. — В детстве мать хотела, чтобы я училась музыке. Пригласила репетитора. Тот меня проверил и развел руками — нет способностей. Рисовать я тоже не умею. Это ты у нас — один сплошной талант.

В ее голосе мелькнул оттенок ревности.

— У тебя есть дар писателя, — сказал Борис. — Он встречается довольно редко. У меня отсутствует, к примеру. Музыкантов и художников в стране полно, литераторов намного меньше.[76] Да еще таких талантливых.

— Льстец! — сказала Ольга. — И подлиза!

— Я? — Борис изобразил обиду. — А кого в Союз писателей приняли прямо на правлении? Кто тебя туда рекомендовал, забыла? Все живые классики. Вот и ты им станешь.

— Врешь, конечно! — Ольга улыбнулась. — Только слышать это мне приятно. Ты, Борис, такой необыкновенный. Как мне повезло с тобою повстречаться! Мама говорит: «У вас такие дети будут! Умные, красивые, с талантом. Хоть один унаследуют — уже большое счастье…»

Он в ответ лишь только покивал. С мамой Ольга все же помирилась, и Таисия Петровна с супругом побывала в их квартире. Оценила площадь, мебель и вынесла вердикт — Борис в зятья сгодится. Есть квартира и машина, знаменит и при деньгах. В перспективе сделает карьеру. Посидели, пообщались. Провожая будущую тещу, Борис решил, что единственным достоинством Таисии Петровны следует считать тот факт, что живет она от них отдельно.

После этого они сходили с Ольгой в ЗАГС, где подали заявление. Свадьбу запланировали на июнь. Сроки позволяли расписаться в мае, но Таисия Петровна заявила, что это нехорошая примета — маяться придется в жизни. Спорить с ней Борис не стал, не было причины. Ольгу он и так считал своей женой, узаконивание их семьи — формальностью.

Встречи в коллективах для него и Ольги начались еще до выхода в свет их книги. «Новогодний огонек» принес Борису популярность, и его буквально завалили приглашениями. Времени для них хватало. Рукопись в издательстве, сессии закончились, почему б не съездить в гости к людям? Кстати, об экзаменах, сдавать их было просто. Профессора с доцентами к Борису с Ольгой отнеслись лояльно, особенно к Ольге. Услышав от студентки пару фраз, ставили «отлично». Ей осталось сдать два госэкзамена, за дипломную работу зачтут ей книгу.

Несмотря на просьбы зрителей, пел Борис немного. Легкое, пробитое осколком, давало себя знать. Пусть оно давно зажило, но при долгом напряжении грудь простреливала боль. Опытным путем Борис установил, что в полный голос может спеть одну-две песни. Если петь перед микрофоном или же в домашней обстановке — песен пять, ну, а дальше будет больно. Потому концертов не давал, хотя на них его частенько звали. Нет, певцом ему не стать при всем желании.

…Музыкальная редакция ЦТ нашла его в апреле.

— Здравствуйте, Борис Михайлович, — сказала Нина Григорьянц.[77] — В мае запланирован большой концерт, посвященный 25-летию Победы. Он пройдет в Кремлевском Дворце съездов. Телевидение собирается вести трансляцию в прямом эфире. Будут лучшие певцы и коллективы СССР. Ожидается присутствие всего ЦК КПСС, в том числе — руководителей страны. Не хотите выступить там с новой песней? Разумеется, с патриотической. Те, что раньше написали, будут петь Кобзон и Магомаев. Есть у вас другая?

— Есть, — ответил он, подумав. — Только я в сомнении. Петь перед такой аудиторией… Я ведь не Кобзон, не говоря о Магомаеве.

— Зря скромничаете, — не согласилась Григорьянц. — Поете вы прекрасно. Будь иначе, не позвала б в «Огонек». Мы порепетируем с оркестром, если с исполнением возникнут трудности, поможем. Надо будет — позовем профессора из Гнесинки. Но зато представьте, как красиво выйдет: на сцене не обычный исполнитель, а Герой Советского Союза, поэт и композитор. За овацию ручаюсь. Главное, чтоб песня была замечательной.

— Я приеду и спою, — сказал Борис. — Ну, а вы решайте…

Слушали его с десяток человек. Кроме Григорьянц, редакторы программы, дирижер Силантьев[78] и еще какие-то товарищи, наверное, из начальства, все в костюмах и при галстуках. Борис спел им под гитару. А когда он смолк, Григорьянц спросила у собравшихся:

— Ну, что скажете, товарищи?

— Необычно, — отозвался полненький мужчина в галстуке. — Но, признаться, впечатляет. Сильно!

— Песня сыровата, — сказал Силантьев, — над ней придется поработать. Но, согласен, прозвучит.

— У меня мурашки бегали по коже, — призналась Григорьянц, — хотя Борис Михайлович не в полный голос пел. И хотя мелодия довольно странная, а слова — аналогично, но все вместе за душу берет. Как, товарищи, одобрим для концерта?

Товарищи не возражали. Начались репетиции. Силантьев разложил мелодию по партитурам, и оркестр сыграл ее сначала без певца. После начал репетировать с Борисом. Помучились изрядно. Поначалу Силантьев собирался дать в сопровождение Борису хор. Так попробовали — отказались, и на этом настоял Борис. Хор придавал пронзительным словам академизма, превращая песню в рядовую. Еще он попросил использовать крещендо — так усиливая звук оркестра, чтобы довести его в финале к максимуму. (Общаясь с музыкантами, Борис стал разбираться в терминах.) Силантьев согласился. Григорьянц сдержала слово, пригласив профессора из Гнесинки. Та пришла и помогла Борису поставить нужное звучание.

— Природа вас богато одарила, — оценила пение Коровки. — Диапазон голоса широкий — вы уверенно берете ноты. Но пока я вижу лишь баритональный тенор. Но при должном обучении сможете претендовать как на лирические, так и на драматические партии. Только это на эстраде, в опере придется выбирать.

— Не выйдет из меня певца, Татьяна Николаевна, — вздохнул Борис. — Осколочное ранение легкого, большую партию не вытяну. На песню хватит, но не более.

— Жаль, — огорчилась искренне профессор. — Хотела предложить вам обучаться у меня в училище…

На репетиции, конечно, являлись и другие участники концерта. Исполнив свою песню, слушали других. Выступление Бориса, естественно, заметили.

— Ты почему не предложил мне эту песню? — спросил Бориса Магомаев. С Борисом они как-то незаметно перешли на «ты», что в общем-то понятно — у них разница в годах всего-то шесть лет. — Я б ее не хуже спел.

Тон Муслима говорил, что даже лучше, но вслух он это не сказал.

— И я б не отказался, — добавил их слушавший Кобзон. — Такая в моем стиле.

— Помолчал бы! — окрысился Муслим. — Про Кубу пой!

— А ты — «Эх, кони-звери!» — подкузьмил его Иосиф.

— Не ссорьтесь! — поспешил Борис. — Спою разок, а дальше — исполняйте. А там пусть зрители решают, у кого получше выйдет. Хотя, как думаю, обоим будут аплодировать. Вы профессиональные певцы, а я тут мимо проходил. Для галочки позвали. На праздничном концерте споет Герой Советского Союза… — он махнул рукой.

— Зря ты так, — сказал Муслим. — Поешь ты замечательно. Нет, в оперу тебя не позовут, но для эстрады очень сильно. Можешь выступать с концертами.

— Согласен, — подтвердил Кобзон.

— Увы, — вздохнул Борис и рассказал им о своей проблеме. Те посочувствовали, но, как Борис заметил, не слишком искренне. Конкурент на сцене никому не нужен, пусть лучше пишет песни для других.

И вот настал день, к которому готовились. Во Дворце съездов открылось торжественное заседание, посвященное 25-летию Победы. Телевидение вело его трансляцию. Зал заполнили участники войны, руководители большого государства. С докладом выступил сам Брежнев. Одетый в штатское, с двумя Звездами Героя на строгом пиджаке он не походил на ту развалину, обвешанную орденами, каким его Борис запомнил в прошлой жизни. И говорил он живо, энергично и с задором. Генсеку аплодировали — бурно, от души. Во дворце собрались победители…

Концерт был запланирован по окончанию мероприятия. Артистов в Кремль свозили на автобусах. Ну, так в одном ансамбле Александрова несколько десятков человек. Добавьте хоры, академический ансамбль народного танца Моисеева во главе с самим маэстро, Эстрадно-симфонический оркестр Центрального телевидения и радио… Только здесь Борис в полной мере осознал масштабы предстоящего концерта и аудитории, перед которой ему придется выступать. Зал Дворца съездов вмещает шесть тысяч человек! Не стадион, конечно, но цифра впечатляет. Акустика здесь великолепная, он убедился в этом на генеральной репетиции.

Их привезли заранее. За кулисами рабочие таскали мебель, готовя сцену к выступлению артистов. Бориса и других солистов отвели в гримерку, где им немного припудрили лица, а женщинам поправили макияж. Оставалось ждать, когда их позовут на сцену. Порядок выступлений они знали. Борису выпала участь выступать последним, что пробудило недовольство у других артистов. Закрывать концерт почетно, а тут в этой роли непонятно кто. Не заслуженный или народный, а вообще, как будто не певец. Как можно доверять ему финал? Но Григорьянц была неумолима.

— У него песня подходящая, — объяснила недовольным. — Вот напишите такую, приходите.

Из установленного в комнате динамика артисты слышали происходящее на сцене. Вели концерт дикторы Центрального телевидения Игорь Кириллов и Анна Шатилова. Они объявили первых выступающих — Людмилу Зыкину и хор Пятницкого. Людмила Георгиевна вместе с хористами исполнила популярную в то время песню «Растет в Волгограде березка». Следом пришел черед ансамбля имени Александрова…

На Бориса накатил мандраж — с каждым новым исполнителем приближался и его черед. Его трясло.

— Волнуешься? — спросил сидевший рядом Магомаев.

— Очень, — подтвердил Борис. — В первый раз перед такой аудиторией. Это вам с Иосифом не привыкать.

— К этому привыкнуть невозможно, — покрутил головой Муслим. — Каждый раз перед выходом на сцену трусишься, как заяц. Опасаешься забыть слова или опоздать с вступлением к оркестру. Но потом выходишь к микрофону и об этом забываешь. Так что не тушуйся, композитор! Так споешь, что все заплачут.

«Хорошо ему так говорить, — не поверил Магомаеву Борис. — Он певец от Бога, за спиною тысячи концертов. Ну, а я сапог армейский. Воевать гораздо проще…»

Вслух он это не сказал, лишь кивнул в ответ. Муслим хороший человек — добрый, вежливый, культурный. С таким дружить — большое счастье, тут Борису повезло.

Концерт тем временем продолжался. Спел Кобзон, за ним Гелена Великанова, наступила очередь Муслима. Подмигнув Борису, он поднялся и вышел из гримерки. Объявление ведущих — и под музыку оркестра зазвучала «Малая земля». Вот сейчас Муслим закончит, следом выступят танцоры Моисеева, и наступит очередь Бориса…

На мгновение Бориса обуяла паника. Захотелось встать и убежать куда глаза глядят. С большим усилием он справился со страхом, встал и вышел из гримерки. В коридоре к нему подбежал распорядитель.

— Ваша очередь, Борис Михайлович. Готовы?

— Да, — сказал Борис и отправился к кулисам. Там он встал за полотнищем, наблюдая, как выплясывают питомцы Моисеева. Вот они закончили танец эффектным па, выпрямились и подняли руки вверх. Зал взорвался бурными хлопками. Артисты поклонились и ушли со сцены. Нет, они бы постояли, наслаждаясь щедрыми овациями, но еще на репетиции всех строго-настрого предупредили: не маячить перед залом и, тем более, не выходить на «бис». Спел, станцевал — и скрылся за кулисами, уступая очередь другому. Публика во Дворце особая. Кроме ветеранов, в зале все Политбюро ЦК КПСС, не считая начальства рангом ниже. Борису не позволили провести в зал Ольгу. Заикнулся — глянули, как на идиота. Так что Ольга наблюдает за концертом по экрану телевизора, но зато цветному. Тесть помог им раздобыть «Рубин» — здоровенный ящик с атомной ценой в 700 рублей. Их распределяли по «своим»…

Из-за полотнища Борис разглядел передние ряды. Брежнев с членами Политбюро, маршалы и генералы, штатские в костюмах. Волосы побиты сединой, у многих — вовсе белые. Кители и пиджаки увешаны наградами. Звездочки Героев сплошь и рядом, а у многих даже не одна. Где ему до этих победителей!..

К микрофону, установленному на сцене, подошли ведущие концерта.

— Дорогие наши ветераны, — начала Шатилова. — Сейчас мы пригласим на сцену необычного певца. Он не просто исполнитель, а еще Герой Советского Союза, кавалер двух орденов. Свои награды получил недавно, отличившись в двух боях на острове Даманском.

— В девятнадцать лет Борис Коровка стал Героем, — подхватил Кириллов, — доказав, что нынешняя молодежь успешно продолжает славные традиции своих отцов.

— И еще, как оказалось, он талантливый певец, поэт и композитор, — продолжила Шатилова. — В этом зале прозвучали песни авторства Коровки. Это «Малая земля» и «Вновь продолжается бой». А сейчас нас ждет премьера новой песни. Автор посвящает ее памяти бойцов и командиров, павших, защищая Родину. Борис Коровка!

Зал зааплодировал. На негнущихся ногах Борис вышел к микрофону, разминувшись по пути с ведущими. Встал и посмотрел на зал. На него смотрели сотни глаз. Что там сотни — тысячи. «Боже, помоги! — взмолился он. — Не дай мне облажаться!»

Оркестр отыграл вступление, и Бориса словно бы накрыло пологом. Исчезли зал и люди в креслах, волнения и страхи. Остались музыка и он. Зазвучала одинокая скрипка, и он вымолвил в блестящий микрофон:

Он произнес это глухо, словно под тяжестью свалившейся на плечи утраты.

Он пел, постепенно усиливая мощь голоса, но пока не форсируя его.

Оркестр заиграл громче, и Борис вскинул руки:

Никто и ничто не сдерживало его больше.

Борис не видел, как по залу пробежала волна. Она началась в задних рядах, где сидели люди, попавшие в зал по разнарядке от ветеранских организаций. Обычные фронтовики, без иконостасов из орденов с медалями на пиджаках или мундирах. Иногда — с единственной наградой. Они поднимались и замирали, не спуская взглядов со сцены, где певец у микрофона голосом, достававшим до глубин души, выводил проникновенные слова. Начавшись сразу в нескольких местах, волна захватила балкон и амфитеатр, перекинулась в партер, добежав до первых рядов. Члены Политбюро и руководители правительства завертели головами, не зная, как поступить. Первым встал Брежнев. Следом поднялись и другие.

Григорьянц на сцене схватилась за сердце — такого эффекта никто не ожидал. Она разглядела на лице генсека две блестящие дорожки от слез и поежилась. Ох, что будет! А Борис на сцене буквально неистовствовал:

Он смолк и посмотрел на зал. Полог, накрывавший его, исчез, теперь он видел стоявших перед ним людей и на мгновение почувствовал себя неловко. Он шумно вздохнул и неуклюже поклонился.

В следующий миг зал взорвался овацией. Несмотря на усталость, накопившуюся за день после долгого заседания, а затем — и не менее долгого концерта, люди хлопали в отбитые ладони, давая выход чувствам. Григорьянц за кулисами дала знак. На сцену стали выходить артисты, принимавшие участие в концерте. Они выстраивались на отведенных им местах — хоры дальше от края сцены, солисты — ближе. К Борису подошли Кобзон и Магомаев и встали рядом. Он оказался между ними. Служители поставили перед певцами дополнительные стойки с микрофонами.

Аплодисменты в зале начали стихать. Публика сообразила, что сейчас будет финальная часть концерта, но садиться на места не стала. Так и стояла, не сводя глаз со сцены. Силантьев взмахнул дирижерской палочкой.

— Широка страна моя родная, — начал Магомаев.

— Много в ней лесов, полей и рек, — продолжил Кобзон.

— Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек! — пропел Борис.

Завершить концерт общей песней предложил он. В его времени такой финал был обычным делом, здесь его пока не практиковали. Григорьянц посоветовалась с Силантьевым и руководителями ЦТ, получив их одобрение. Песню выбирали долго, но в итоге остановились именно на этой. Пусть она не новая, но зато подходит для момента.

К солистам подключились хоры:

Режиссер сообразил и дал команду. Камеры у сцены развернулись к залу. Многомиллионная аудитория Советского Союза, приникнув к экранам телевизоров, потрясенно наблюдала как с артистами в едином порыве поют руководители страны, генералы, маршалы, седые ветераны с орденами на пиджаках. Камеры выхватывали их лица, вдохновенные и радостные. Пели победители, граждане великого Союза, отстоявшие свою страну в смертельной схватке с самой мощной армией Европы и повергнувшие нацистские знамена на брусчатку Красной площади. И теперь они как будто говорили миру: «Мы все помним, не забыли. Только попытайтесь сунуться к нам снова! За свою страну порвем на лоскуты…»

Чувство единения захватило тысячи людей, заполнивших зал дворца. И Борис, не удержавшись, раскинул руки, обняв Магомаева с Кобзоном. И они не отстранились, продолжая петь. Когда музыка затихла, зал взорвался длительной овацией. Хлопали артистам и себе, пока занавес не разъединил их.

— Черт! — воскликнул Магомаев, отойдя от микрофона. — Никогда такого не видал. Ты заметил: Брежнев с нами пел? — спросил Бориса.

Тот кивнул и улыбнулся.

— Теперь ты будешь выступать в Кремле всегда, — сказал ему Кобзон.

Борис в ответ развел руками. Артисты потекли со сцены, и певцы отправились за ними. За кулисами Бориса отозвала Григорьянц.

— Это было мощно, — сказала, стирая влагу с щек. — Только теперь нас или похвалят, или сильно отругают.

— Отругают-то за что? — спросил Борис.

— Ты заставил зал подняться, — вздохнула Григорьянц. — И Политбюро в полном составе. А вот это им, скорей всего, не очень-то понравилось.

— Я ж не специально, — Борис пожал плечами.

— Для таких людей не оправдание, — отмахнулась Григорьянц. — Слышал бы ты себя во время исполнения! С репетициями не сравнить. Что с тобой случилось, Боря? Как ты пел! Мы тут просто обомлели. До глубин души пробрало.

— Накатило вдруг, — сказал Борис, смутившись.

Григорьянц, похоже, собиралась продолжать, только тут внезапно к ним приблизился мужчина — молодой, плечистый и подтянутый. Выправка видна невооруженным взглядом, но одет в костюм, белая рубашка, галстук.

— Следуйте за мной, — сказал Борису незнакомец.

— Куда? — он удивился.

— Там узнаете, — сказал мужчина. — Прошу.

Тон, которым это он сказал, не подразумевал возможности отказаться.