Глава 15

Молчаливый спутник в штатском коридорами проводил Бориса к небольшому залу. Там по сторонам красивой и широкой двери стояли два таких же молодца. Охранник обменялся с ними взглядами и, оставив им Бориса для присмотра, тенью проскользнул за дверь. Пока он выяснял там обстановку, в зал вкатили несколько тележек с супницами и судками. Их толкали женщины в белых передниках и в таких же кокошниках на головах. Подкатив свой груз к дверям, они остановились. Двое в штатском, ловко поднимая крышки супниц и судков, быстро осмотрели содержимое и дали знак везти еду за дверь.

В этот миг Борис сообразил, к кому его позвали и что происходит там, за дверью. Охренеть — не встать! Чтоб какого-то певца притащили к руководству СССР… Для чего? Явно не расстреливать — прямо здесь, в банкетном зале, на глазах кремлевских небожителей… Сочинить такое даже либерасты, те, которые в его прошлой жизни люто ненавидели «совок», не додумались. И еще он ощутил, как забурчало в животе. Он не ел с полудня, перед выступлением ему и не хотелось, но сейчас почувствовал зверский голод. А всему причиной бдительность охраны. Их контроль судков и супниц наполнил помещение умопомрачительными запахами.

Из-за двери выскользнул охранник.

— Примут! — сообщил Борису и строго добавил: — Вести себя прилично. Самому разговор не начинать, ждать, пока спросят. Пригласят к столу — садитесь, нет — на месте оставайтесь. За столом держать себя достойно. Пить умеренно, едой не увлекаться. Есть мало, по кусочку. А не то вдруг спросят вас о чем-то, а рот едой забит… Вам понятно?

— Да, — сказал Борис.

— Заходите!

За порогом Борис встал и осмотрелся. Перед ним развернулся просторный зал, а в шагах пяти находился накрытый белоснежной скатертью стол в форме буквы «П». За столом знакомые лица персон, чьи портреты граждане несут на демонстрациях. В центре перекладины буквы «П» восседает Леонид Ильич, с обеих сторон от него — Подгорный с Сусловым и остальные. Кто-то ест, Суслов что-то говорит генсеку. Брежнев слушает, кивая головой.

Появление Бориса заметили не сразу. Первым разглядел его генсек.

— А-а, вот и певец, — объявил он вслух. — Подойди, герой.

По его голосу понятно было, что генсек с товарищами праздник уже начал отмечать, накатив на грудь не менее стакана. Борис приблизился.

— Вот кто заставил всех нас встать, — Брежнев погрозил Борису пальцем и внезапно рассмеялся. — Молодец, Коровка! Душевно пел, растрогал до слез. Так и нужно исполнять. Только, думаю, Магомаев спел бы эту песню лучше.

— Он и будет ее дальше петь, — сказал Борис. — Просто в этот раз организаторы поставили меня. Посчитали, наверное, что Герой Советского Союза на таком концерте будет к месту. Ни по голосу, ни по музыкальному таланту с Магомаевым сравнить меня нельзя.

— Скромный! — Брежнев хмыкнул. — Но старался, и не только на концерте. Книгу написал хорошую, рисунки там душевные. Молодец! Спасибо.

— Вам спасибо, Леонид Ильич, — поспешил Борис. — За квартиру и поддержку.

— Заслужил, — генсек махнул рукой. — Все бы так старались отработать. А не то им дашь, чего попросят, а потом отдачи не дождешься. Лишь болтать горазды… Ты присядь, герой, выпей с ветеранами.

Не успел Борис моргнуть, как за спиной появился стул. Перед ним на скатерти возникли тарелки и столовые приборы. Рядом встала рюмка, ее наполнили прозрачной жидкостью.

— Тост скажи! — велел Брежнев.

Борис вскочил.

— За Победу! За героев — павших и живых. За вас, товарищи!

По-гусарски опрокинул рюмку в рот. Водка жидким пламенем скользнула в пищевод и наполнила желудок теплотой.

— Хорошо сказал, — кивнул генсек. — Только многовато под одну-то рюмку. — Думаешь, что больше не нальем?

Он захохотал, другие поддержали.

— Ты присядь, — махнул рукой генсек. — Покушай, выпей, сколько хочешь, а на нас внимания не обращай.

Борис последовал совету. Официантка наполнила тарелку вкуснятиной — жареными котлетами, нежным пюре, добавила салатиков и хлеба. Поначалу он старался следовать указаниям охранника, ел помалу, ожидая, что его вдруг о чем-то спросят. Только окружающие о нем забыли. Ели, пили, что-то обсуждали меж собою… Борис не слушал. Тот факт, что он здесь сидит, тешило его гордыню. Ведь других-то не позвали. Значит правильным путем идет, может быть, со временем удастся как-то повлиять на ход истории.

За столом произносили тосты. В этот миг Борису тоже наполняли рюмку, он ее послушно выпивал, опасаясь вызвать недовольство. И довольно скоро окосел. Не сказать, чтоб совсем, но в голове уже шумело. Внезапно Брежнев, обсуждавший что-то с Сусловым, вспомнил о певце.

— А давай его вот спросим, — предложил, ткнув пальцем в гостя. — А скажи-ка нам, герой, как у нас в стране с культурой? Все ли хорошо, цветет она и пахнет, или же чего-то не хватает?

— Леонид Ильич, — Борис развел руками, — как я могу говорить про всю культуру? Там же столько направлений! Музыка, литература, живопись и многое другое. Это же творчество. Не мне о нем судить.

— Хорошо, скажи о музыке, — согласился Брежнев. — В ней ты разбираешься?

— Отчасти. Там, где речь о песнях.

— Ну, и как тебе они? — спросил генсек.

Если бы Борис не выпил столько…

— Много есть хороших, — сказал, подумав, — но и мусора хватает. Это в принципе не страшно, невозможно даже лучшим композиторам сочинять одни шедевры. Плохо, что есть немало замечательных песен, только их не услышать ни на радио, ни по телевидению.

— Почему? — спросил генсек.

— Не допускают. У нас есть целая плеяда композиторов, поэтов, исполнителей, их еще нередко называют бардами. Сами сочиняют и поют. Я живой тому пример. Многие из них талантливы. Вот, к примеру, Окуджава, Визбор и Высоцкий. Окуджава в прошлом фронтовик, воевал, был ранен. Член КПСС. Визбор тоже коммунист. Песни пишут замечательные, с любовью к Родине, только их нигде не слышно. Более того, их авторов ругают. На недавнем съезде композиторов Кабалевский[79] призвал разобраться с так называемыми бардами. Чем они ему мешают, интересно? Ведь они не пишут опер и симфоний, как тот же Кабалевский. Только такова позиция Союза композиторов. Его возглавляет Тихон Хренников, который был назначен лично Сталиным и с тех самых пор руководит всей музыкой Советского Союза как настоящий сталинист. Все, что ему по не нраву, — не пускать в эфир! Ну а с бардами так вовсе разобраться… Разве можно так с творцами-патриотами? Я, возможно, ошибаюсь, Леонид Ильич, но, если б с музыкой у нас все было хорошо, вы бы мне такой вопрос не задавали.

Про порядки в Союзе композиторов Борис слышал от знакомых исполнителей. Ну и сам немного помнил из прошлой жизни. Авторскую музыку он любил.

— Слышал? — Брежнев повернулся к Суслову.

— Да уж! — член Политбюро нахмурился. — Наплел певец… Ладно Визбор с Окуджавой, к ним претензий я пока не слышал. Но Высоцкий! Разложившийся морально человек. Блатные песни сочиняет.

— Ну, во-первых, это в прошлом и по молодости, — возразил Борис. — А еще Высоцкому приписывают то, чего он не писал. Во-вторых, у него есть замечательные песни о войне. Что не удивительно — Высоцкий сын фронтовика. Да, возможно, с ним не все так просто. Так любой творец — натура сложная и порой противоречивая. Только разве не задача партии воспитать таких, как он, в преданности идеалам коммунизма? Кто-нибудь с Высоцким говорил на эту тему? Учредил над ним опеку, как над молодым, но перспективным автором? Сомневаюсь. Вместо этого поэта и актера разнесли в печати, обвинив его во всех грехах. То есть дали колом по башке. И какая в этом польза для страны, народа?

— Вы считаете, что партия ошиблась? — поднял брови Суслов.

Говорил он ровно и спокойно, но вопрос его дышал угрозой. Но Борис ее как будто не заметил.

— Нет, не партия, а кто-то из ее членов, — сообщил сидящим за столом. — В партии миллионы коммунистов, и они насчет Высоцкого решения не принимали. Вот возьмите мой пример. Ведь едва не посадили по сфабрикованному делу. Занимались этим члены партии, ныне уже бывшие. Что же, мне за это обвинять КПСС? Нет, конечно. Кто-то преступил закон, другие коммунисты их поставили на место, как оно и должно быть. Ошибиться может каждый. Суть же в том, чтобы вовремя признать ошибку и ее исправить.

— Эк, как он тебя! — генсек захохотал. — Бойкий комсомолец. Вот какая молодежь у нас растет!

Суслов сжал губы в линию и ожег Бориса злобным взглядом. И генсек заметил это.

— Ты поел? — спросил Бориса.

— Да, — ответил тот и встал. — Спасибо.

— Отдыхай! — генсек махнул рукой.

— До свидания, товарищи, — сказал Борис. Повернувшись, вышел.

— Наглец! — промолвил Суслов, когда он скрылся. — Дерзить так старшим! И кому? Секретарю ЦК? Кто он, чтобы упрекать меня в ошибках? Хренников ему не нравится. Да он мизинца его не стоит! Тихон Николаевич — величина, а не то, что этот вот певун. Возвеличивай таких! На место нужно ставить!

— Вот и разберись со своими музыкантами, — пожал плечами Брежнев. — Это по твоей епархии. Ладно, Михаил Андреевич, не дуйся. Ведь пацан сказал, что думал. Другой бы промолчал, а сам держал бы в кармане фигу. Предлагаю тост за нашу молодежь…

То, что он сморозил глупость и что это выйдет ему боком, Борис понял, выйдя за порог банкетного зала. Обратно эскортировать его не стали, охранники лишь проводили гостя взглядами. Коридорами Борис пробрался к лестнице и вышел из дворца. И сразу увидал стоявшую у входа «Волгу». Рядом с ней застыла Григорьянц.

— Борис! — редактор торопливо подошла к нему. — Куда тебя водили? К кому?

— Предстал пред светлыми очами Политбюро, — он криво усмехнулся. — Они там праздник отмечали. Леонид Ильич велел мне сесть за стол, поесть. И рюмочку налили.

— Шутишь?

— Какие шутки? — он махнул рукой. — Все так и было.

— Не могу поверить, — сказала Григорьянц. — Чтоб артиста за стол к Политбюро? А дальше?

— Я поспорил с Сусловым. И похоже, его очень разозлил.

— Ох же, Боря! — Григорьянц взялась за голову. — Ты что, больной? Михаил Андреевич, считай, второй человек в ЦК. Он в отсутствие Брежнева председательствует на заседаниях Политбюро.

— Выпил я… — вздохнул Борис. — Извините, Нина Нерсесовна. Надеюсь, вы не пострадаете.

— А ты сам?

— Переживу.

— Ты не знаешь… — редактор покрутила головой. — Суслов обиды не прощает. Да тебя размажут!

— Пробьемся… Не такое видел. На Даманском убить меня пытались, в Минске — посадить.

— Ладно. Ты о том, что там случилось, никому не говори! — велела Григорьянц. — Садись в машину, подвезу…

В автомобиле при водителе они молчали. По пути Борис еще раз мысленно перебрал свой разговор с Сусловым и окончательно понял, что сглупил. И чего он вылез со своим мнением? Да какое ему дело до нравов в музыкальном мире? Он ничего в нем не изменит. Ладно думал бы о певческой карьере, только этот путь ему закрыт. Есть вещи более серьезные и нужные. Брежнев вскоре одряхлеет, и наступит эра «гонок на лафетах».[80] В итоге пост генерального секретаря займет иуда «меченный» из Ставрополья, который и развалит СССР. На его обломках начнутся войны, которые не прекратятся и в двадцать первом веке. На одной из них он и погиб… Вот об этом нужно думать!

Прощаясь, Григорьянц ему сказала:

— Позвоню, как будут новости. Ты мне тоже сообщай.

— Обязательно! — кивнул Борис. — Вы не злитесь на меня, Нерсесовна, молодого, глупого. Ведь я вас люблю…

— Иди уж! — Григорьянц вздохнула. — Герой-любовник…

В квартире Ольга бросилась ему на шею.

— Где ты был так долго? — она принюхалась. — С кем ты пил?

— С артистами отметил выступление, — соврал Борис. О встрече с членами Политбюро и споре с Сусловым, подумав, он решил не говорить.

— Я его тут жду, волнуюсь! — обиделась любимая. — А он там празднует, негодный, — она вздохнула. — Смотрела ваш концерт. Как ты выступил! Мне папа позвонил, хвалил тебя. Сказал, такого не припомнит, чтобы встал весь зал, даже Политбюро. А потом все вместе пели, даже Брежнев.

— Старался, — вымолвил Борис. — Знаешь, я наверно лягу спать. Устал, как вол на пашне.

— Ты гадкий! — сообщила Ольга. — Я надеялась, расскажешь.

— Завтра. Не сердись, любимая!

Он чмокнул ее в щечку и отправился в ванную. Несмотря на все волнения, уснул он скоро и поднялся поздно. Ольги не было. Записка на столе поведала: уехала в редакцию. Борис позавтракал, нашел припрятанные сигареты, закурил. Ольга не любила, когда он начинал дымить на кухне, и Борис обычно выходил из дома. Но не в этот раз. Курил он редко и обычно не с утра, только в этот раз не удержался. Не успел он сделать три затяжки, как раздалась трель телефонного аппарата. Загасив окурок в пепельнице, Борис прошел в прихожую и снял трубку.

— Алло?

— Здравствуй, Боря, — сказала Григорьянц. — Звоню, как обещала. Новости плохие. Все твои песни снимают из эфира, как по радио, так и на телевидении. Концерт в Кремле хотели повторить, его ведь записали, но об этом даже думать запретили. Упоминать тебя хоть где-то мельком — боже упаси. Понятно?

— Да, — сказал Борис. — Спасибо вам, Нерсесовна.

— Не за что, — она вздохнула. — Держись, Борис! Все пройдет когда-то…

В трубке раздались гудки. Борис прошел на кухню, достал из пачки сигарету, но не успел ее поджечь. Звонок раздался снова.

— Борис Михайлович? — спросила женщина в наушнике. — Беспокоят из отдела кадров редакции «Известий». Необходимо, чтобы вы приехали к нам срочно.

Он поехал. В отделе кадров немолодая женщина предложила ему сесть, а затем сказала:

— Тут выяснилось, что вас приняли на работу по ошибке. У вас ведь нет диплома об окончании художественного института?

— Нет, — подтвердил Борис.

— Без образования быть художником в редакции нельзя, — сказала кадровик.

— Вы это только разглядели? — он криво усмехнулся.

— Бывает, — она смотрела в стол. — Будет лучше, если вы напишете заявление об увольнении сегодняшним числом. Иначе — по статье.

— Понятно, — он кивнул. — Давайте ручку и бумагу…

Не прошло и часа, как Борис вышел из редакции. В его кармане лежала трудовая книжка, а кошелек пополнился купюрами — расчет с уволенным произвели мгновенно, наверное, чтоб не передумал. Борис не собирался. Бог с ней, редакцией! Денег ему хватит: на сберкнижку поступили отчисления от песен. Пусть эту речку перекрыли, но на счету скопилось много — пару лет он проживет безбедно. А дальше видно будет…

Едва вернулся под родную крышу — опять звонок.

— Борис Михайлович, из института беспокоят. Декан Петрищев, Лолий Аристархович. Тут такое дело… — собеседник в трубке явно чувствовал себя неловко. — Нам велели… — он вздохнул. — Будет лучше, если вы приедете и напишите заявление об отчислении вас из института.

— А если откажусь? — спросил Борис.

— Не сдадите сессию, — сообщил декан. — Все равно отчислят. А так вам будет легче куда-нибудь перевестись…

В голосе декана читалось, что в перевод он не верит, но спорить с ним Борис не стал. Буркнул: «Отчисляйте сами!» и бросил трубку. Подумав, он достал из бара бутылку коньяка, отнес ее на кухню, где открыл и наполнил стакан… Он допивал второй, когда из прихожей послышался звук отпираемого ключом замка. Спустя мгновение в кухне появилась Ольга. Встав за порогом, любимая вздохнула. Несколько мгновений они молчали. Борис смотрел на Ольгу. Глаза заплаканы, вид виноватый, и тот мужик, который в нем сидел, все сразу понял.

— Уходишь от меня?

— Как ты догадался? — удивилась Ольга.

— Элементарно, — он извлек из пачки сигарету. — Из редакции меня поперли, из института тоже. Песни запретили. Осталась лишь любимая, но они и здесь подсуетились.

— Ты не понимаешь! — выкрикнула Ольга. — Мама говорит, что ты придурок, папа — что больше не поднимешься. Растопчут и отправят на помойку. И меня с тобой. Это крах всего!

— Поэтому меня и нужно бросить? Все забыть, что между нами было? Черт с ним, институтом и работой! Выстоим, пробьемся. Не такое люди переживали. Главное, мы будем вместе.

— Борис, не надо! — Ольга всхлипнула. — Я тебя люблю! Но папа рассказал мне все… Да как ты мог! Ругаться с Сусловым… Ты обо мне подумал?

— Никогда не забывал, — он чиркнул спичкой и пыхнул дымом. — Считал, что у меня есть близкий человек, который будет рядом и в беде, и радости. Но я в тебе ошибся. Когда-то жены декабристов последовали за мужьями в каторгу…

— Ты не декабрист! — зло выплюнула Ольга. — Дурак самовлюбленный!

— Дурак, согласен, — Борис кивнул. — Ладно, собирайся. Но вещи выносить я помогать не стану.

— Сама управлюсь! — сообщила Ольга. — Со мной машина, на площадке ждет водитель.

Она ушла.

— Скатертью дорога! — отсалютовал ей стаканом Борис.

Он просидел на кухне, пока в прихожей не захлопнулась входная дверь. Тогда он встал и вышел в зал. Здесь всюду наблюдались последствия поспешных сборов. Распахнутые дверцы шкафа, выдвинутые ящики секции. На столе лежал оставленный Ольгой ключ от квартиры. Он аккуратно все закрыл, затем перешел в спальню и навел порядок там. Вернувшись в кухню, наполнил коньяком стакан, опустошив бутылку. Душа саднила. Хрен с ними — песнями, работой и учебой! Но Ольга… Сломали девочку, не устояла. А он считал, что у них любовь…

— Что, Божья Коровка? — спросил, подняв стакан перед собой. — Тебя опасно трогать? Ты грозный, да? Склевали, даже не поморщившись. С чего ты взял, что можешь изменить историю? Букашка… Ведь монах сказал, что должен выдержать испытание мирскою славой. А ты сумел? Крутился, угождал начальству, воровал чужие песни… И сильно это помогло? Мудак…

Опорожнив стакан, он сел за стол и закурил. Коньяк подействовал — веки стали опускаться. Загасив окурок, Борис поднялся и потащился в спальню. Там рухнул на постель как был, в одежде, и забылся.

В последующие дни он пил. Утром просыпался, приводил себя в порядок, насколько это позволяло состояние, одевался и отправлялся в магазин. Покупал закуску: пельмени, колбасу, сыр, хлеб и яйца. Готовить что-нибудь другое не было желания. Еще брал водку. Он из прошлой жизни помнил, что коньяк при длительном запое убивает человека. Так погиб, к примеру, замечательный актер Владислав Галкин, который очень нравился Борису. А водки можно выпить литр и не сдохнуть. Ну, если не больной…

Сколько это продолжалось, Борис не помнил. Время будто слилось в один непрекращающийся день с перерывами на сон… К нему никто не приходил и не звонил по телефону. Для всех он перестал существовать. Жизнь потеряла смысл, поэтому Борис и пил. А затем случилось то, что и должно было произойти. Бориса стали навещать кошмары. Последний оказался просто жутким. Он лежал навзничь на сырой земле, неподалеку виднелась свежевырытая могила, и несколько чертей тащили его в эту яму. Борис орал и отбивался, но яма приближалась, и он успел заметить, как оттуда скалится череп. И этот череп был его…

Очнулся он поту, весь мокрый. Встал, принял душ, оделся и прошел на кухню. Там просидел до самого утра. Курил, пока не рассвело. Вернуться в спальню было страшно. Он боялся, что кошмар опять придет…

Позавтракав, он устроил генеральную уборку в запущенной квартире. Стер всюду пыль, помыл полы. Собрал и вытащил в прихожую опустошенные бутылки. Их набралась внушительная батарея. Почесав в затылке, Борис переоделся и вышел из квартиры. У гастронома он заметил двух алкоголиков. Они стреляли деньги у прохожих, но по лицам было видно, что без особого успеха.

— Есть бутылки, — сказал он, подойдя к ним ближе. — Пустые, много. Интересует?

— Да! — воскликнули страдальцы почти что в один голос.

— Мешки понадобятся. Найдете?

— Я мигом! — сказал один из алкоголиков. — Живу тут рядом. Подожди, мужик.

Он убежал, но скоро вернулся. В руках нес грязные мешки. Втроем они проследовали к дому. В подъезде на странную компанию хмуро посмотрел вахтер, но промолчал. Борис привел гостей в квартиру.

— Вот стоят, — сказал, ткнув пальцем в батарею.

— Что, все отдашь? — спросил один из алкоголиков, видимо, не поверив свалившемуся счастью. — Или хочешь выпить с нами?

— Забирайте даром, — подтвердил Борис. — Я в завязке.

Повторять не пришлось. Алкоголики распихали пустую тару по мешкам и мигом утащили их, пока чудак не передумал. Бутылки — это же валюта! Их принимают прямо в магазине и выдают взамен другие, наполненные вожделенной влагой. Борис, оставшись в одиночестве, вздохнул и сел пить чай. После перебрался в зал, достал из шкафа томик Пастернака и лег с ним на диван. Про поэта он слышал в прошлой жизни, но как-то не сподобился стихи его прочесть. Благодаря отцу ушедшей от него невесты, в их квартире появилось много книг, в том числе тех авторов, которых в СССР не жаловали. Читать их было модно в творческих кругах столицы, вот и Борис поддался этому влиянию. Хотя, конечно, покупал и прочих авторов. Собирая вещи, Ольга книги забирать не стала, да и зачем ей? У Ковалева дома богатая библиотека… Прежде у Бориса не доходили руки до чтения тех книг, которые купил, — дела мешали, вот теперь займется. Времени навалом… Но не успел он пробежать глазами и пары строчек, как зазвенел дверной звонок. Удивившись, Борис оставил книгу на диване и отправился в прихожую.

За дверью на площадке стоял милиционер. Немолодой, высокий, на кителе — погоны капитана.

— Борис Михайлович Коровка? — спросил сурово гость.

— Я, — сказал Борис. — А вы кто будете?

— Капитан Плещеев, ваш участковый.

— Чему обязан?

— Поступил сигнал, что у вас в квартире притон. Сюда приходят антиобщественные элементы. Пьют, безобразничают, нарушают установленный порядок. Я обязан сигнал проверить.

— Заходите, — Борис посторонился. — Проверяйте.

Плещеев из прихожей прошел в зал, быстрым взглядом оценил порядок в комнате. Заметив книгу на диване, негромко хмыкнул. Затем направился на кухню. Здесь пробежался взглядом по столу и шкафчикам, глянул на помытую посуду, стоявшую у мойки, посмотрел на чистый пол.

— Сигнал не подтвердился, — сообщил хозяину. — Мы могли б поговорить?

— Присаживайтесь, — Борис указал ему на стул. — Хотите чаю?

— Позже, — отказался капитан. Он подождал, пока Борис устроится на стуле, и продолжил. — Не хочу от вас скрывать, Борис Михайлович, что я получил приказ взять вас под особую опеку. При малейшем нарушении порядка обязан принять решительные меры. Признаюсь, это мне не по душе. Я знаю, кто вы. Видел вас по телевизору, уважаю вас за подвиг, совершенный на Даманском. Но человек я подневольный, обязан выполнять приказы. Хочу предупредить вас, будьте осторожны. Не появляйтесь в нетрезвом виде в общественных местах, не приглашайте в дом сомнительных знакомых. Сегодня, например, к вам приходили два бомжа.

— Бутылки им отдал, — Борис смутился. — Скопились.

— А мне мгновенно доложили, что у вас притон, — продолжил участковый. — За вами наблюдают. Догадались, кто?

— Вахтер, — кивнул Борис.

— Если бы я увидел здесь бутылки, а в квартире беспорядок, — сообщил Плещеев, не ставший подтверждать его догадку, — то вынес бы вам официальное предупреждение. Еще одно — и уголовная статья.[81] С учетом обстоятельств могли отправиться в колонию, и Звезда Героя вам бы здесь не слишком помогла. Героев в Москве много.

— Понял, — сказал Борис. — Буду осторожен.

— Теперь второе. Вы, как мне известно, не работаете?

— Уволился. Верней, уволили. Велели написать по собственному, иначе — по статье.

— Давно?

— 12 мая.

— Недавно, — заметил участковый. — Но я обязан вынести предупреждение о необходимости найти работу в месячный срок. Не исполните — направлю материалы в исполком, возможно, в суд. Это как прикажут. На основании Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 4 мая 1961 года вас отправят в ссылку куда-нибудь на Север на срок от двух до пяти лет. В Москве квартиру заберут.

«Ловко обложили, — оценил Борис. — В этот раз решили сделать по закону. Скоты партийные! Превратят в бомжа…» Что делать? Вернуться в Минск? А где там жить? Квартиру у него забрали. Из исполкома начали звонить ему в Москву, он съездил, выписался, но племянница Алексеевны все же прожила в его полуторке до получения своей квартиры. Зимой семью с маленьким ребенком выселять нельзя. Уезжая, племянница забрала мебель и остальное, что оставил им Борис, заодно квартира улетела. Сменять свою на минскую? Сомнительно, что разрешат, раз взяли под колпак…

— Я не паразит, — сказал Борис Плещееву. — Живу на авторские отчисления, полученные за песни.

— В каком из творческих союзов состоите?

— Ни в каком.

— Значит, не считается, — сообщил Плещеев. — Суд во внимание не примет. Устройтесь на работу, Борис Михайлович!

— Я бы рад, да только не возьмут. Или возьмут, но сразу же уволят. Вам же не случайно велели присмотреть за мной, — вздохнул Борис. — У меня влиятельные недруги. Там, — он указал на потолок. — Как вас зовут, товарищ капитан?

— Кузьма Филиппович.

— Подскажите, Кузьма Филиппович, что делать?

Капитан задумался.

— На какую работу вы согласны? — спросил.

— Любую.

— Дворником пойдете на моем участке? Их не хватает даже летом.

Заметив удивленный взгляд Бориса, Плещеев пояснил:

— Летом дворников в Москве почти по штату — работы мало. Двор подмести, убрать в подъездах, за мусорными баками смотреть. Хотя и этого от многих не дождешься. Работа непрестижная, зарплата 70 рублей, ленятся тунеядцы. Их поругают, только и всего. А осенью бездельники пишут заявления об увольнении — листья начинают падать, и снег не за горами. Убирать дворы становится тяжело. Остаются лишь те, кто получил московскую прописку по лимиту и служебное жилье. Но жилья немного, лимитов тоже не хватает. В ЖЭКе вас с руками оторвут. Уволить дворника довольно сложно. Если он не пьет и справляется с работой, к чему придраться? Факты пьянства на работе, неисполнения обязанностей должна установить комиссия. Но просто так ее не соберут, когда нет жалоб от жильцов. А их не будет, если станете работать, как положено. Попробуют — я разберусь. За чистотой в дворах следит и участковый. Если я скажу, что к дворнику претензий нет, ни одна комиссия не возразит. Ну, что, согласны?

— Да, — кивнул Борис. — Спасибо вам, Кузьма Филиппович.

— Договорились, — участковый встал. — Завтра утром приходите в ЖЭК. Я там буду. Не забудьте паспорт и трудовую книжку.

«Значит, дворник, — сказал себе Борис, когда Плещеев удалился. — Сделал ты в Москве карьеру… Ну и ладно. Грузчиком работал — корона с головы не падала. Участковый прав, к дворнику придраться сложно даже небожителям в Кремле. Рабочий человек…»