Глава 7

От первого секретаря горкома Григорович вышел красным, как советский флаг. Зайдя в свой кабинет, он плюхнулся на стул и некоторое время сидел недвижно, бездумно глядя в стену. Вчера сын рассказал ему об оправдании Коровки. Пылая гневом, Григорович позвонил судье, и тот сообщил ему о дочке Ковалева. Добавил о герое-пограничнике, ставшем инвалидом после боя на Даманском, осудить которого чревато для самого же Григоровича. Коровка напишет жалобу в Москву, прилетит комиссия и начнет всех ставить раком. Секретаря горкома как мешком с картошкою огрели. Бросив трубку, он стал листать телефонный справочник ЦК КПСС и обнаружил в нем фамилию Ковалева. Не соврал судья. Что делать дальше? Для начала Григорович позвонил начальнику гостиничного управления столицы республики, попросив узнать, где остановилась журналистка из Москвы. Он подъедет к ней, поговорит душевно, вручит небольшой презент — букет цветов, французские духи. Выдаст свою версию событий. Дескать, ничего не знал, милиция сама дров наломала, перед начальством захотела отличиться. Как коммунист, он возмущен произошедшим и будет добиваться наказания виновных. Пусть так и пишет, а лучше не вспоминать его фамилию совсем. Кто виноват в случившемся? Милиция! Пусть и отвечает по закону.

В Советский РОВД он тоже позвонил и высказал начальнику все, что думает о нем и его милиционерах. Ведь он просил их сделать тихо, а вышло что? Как вообще они могли арестовать Героя? Совсем мозги пропили? Начальник что-то блеял в оправдание, дескать, ничего не знал, его подставили Пинчук и Мурин, которых он лично вы…бет и высушит. Григорович оборвал его. Велел, если подполковник не хочет неприятностей, забыть об их договоренности. Он не звонил ему и ничего не говорил. Выкручивайтесь сами.

Пока он этим занимался, на связь вышел начальник управления гостиниц. Сообщил, что Ковалева Ольга Ниловна в гостиницах столицы не селилась, а где остановилась, он не знает. Возможно, у знакомых. Это был удар под дых. Григорович накричал на сына, поцапался с женой, пытавшей защитить Вадима, и утром прибыл на работу в скверном настроении. И не успел прийти в себя, как его вызвали к Шарапову. Тот рассказал о разговоре с Ковалевым. Предупредил без обиняков: если Комитет партийного контроля при ЦК КПСС займется этим делом и выяснит, что Григорович в нем замазан, то пусть не обижается, защищать его не будут. Машеров это не поймет. Первый секретарь ЦК считает, что партийные начальники равны перед законом с остальными гражданами, а те, кто это забывает, теряют должность вмиг. Их отправляют в отстающие колхозы поднимать хозяйства. Получится — простят, переведут в район, возможно — в область, но в партийном аппарате им больше не работать. Бывший партизанский командир, Герой Советского Союза насчет этого неумолим.

Подумав, Григорович нашел единственный выход. С собкором из Москвы не получилось, к тому же первый секретарь горкома запретил к ней приближаться, остается сам Коровка. Вот с ним и нужно говорить. Для начала извиниться, свалив вину на милиционеров. Вручить ему подарок — импортный приемник, намного лучший, чем разбили. Попросить простить Вадима, которого Григорович сам накажет строго. Пообещать, что в Минске Герой Советского Союза получит все, что хочет. Пусть выбирает вуз — зачислят без экзаменов. Пристроят на работу, да такую, где делать ничего не надо — только деньги получай. А дальше намекнуть… Скорей всего, что Ковалева оставила ему свои координаты — телефон и адрес. Пусть позвонит корреспондентке и расскажет, что горком взял под контроль сигнал о нарушении милицией закона. Виновные получат наказание по партийной линии. Неважно, будет это или нет, но бывший грузчик обязательно поверит, куда ему до секретаря горкома в таких интригах! Сейчас бы сбить волну и выскочить из неприятностей. А дальше… Наступит время, он с Коровкой посчитается, как и с теми, кто ему помог. Они ответят за то, что вызвали сюда корреспондента…

Григорович начал действовать. Позвонил в управление торговли Мингорисполкома, попросив найти ему транзисторный приемник для подарка. Цена не важна — заплатит, сколько скажут. Не прошло и часа, как в кабинет доставили Grundig Concert-Boy. Отделанный лакированным деревом, сверкающий никелем транзистор ласкал взгляд не избалованного импортной техникой гражданина СССР. Взять деньги за него начальник управления торговли, доставивший покупку лично, отказался, сказав, что это ерунда, не стоящая разговора. Григорович понял: рассчитывает на помощь в будущем, и возражать не стал. Проверил, как работает приемник, и остался им доволен. Волны ловит четко, звук замечательный. Не может быть, чтоб от такого отказались.

Осталось встретиться с Коровкой. Его телефон и адрес у Григоровича имелись, узнать их не составило труда. Секретарь горкома набрал на диске цифры. В квартире не ответили. Григорович не смутился — человек мог выйти в магазин, к примеру. Через час набрал опять — и снова длинные гудки. Повторилось еще дважды. Подумав, Григорович послал по адресу Коровки водителя своей служебной «Волги». Вскоре тот вернулся и сообщил, что хозяина в квартире нет. Водитель проявил инициативу и позвонил соседям. Одна пенсионерка сообщила, что утром видела, как Коровка с девушкой садились в такси. С вещами или нет, она не помнит, но обратно эти двое не вернулись.

«С Коровкой была Ковалева, — догадался Григорович. — В квартире у него остановилась. Теперь уехала в Москву и увезла его с собой — от неприятностей подальше. На вокзале сели в поезд, теперь уже в Смоленске. Их не достать… — тут его внезапно озарило: — Ковалев — родня Коровке! Возможно дальняя, через жену, но это точно. Теперь мне все понятно. И почему Коровку защищал лучший адвокат республики, и для чего «Известия» прислали в Минск журналистку, а та вдруг оказалась дочкой Ковалева. Тот мог, конечно, просто позвонить, вмешавшись в дело, но в ЦК КПСС такое не приветствуется. Узнают — неприятностей не оберешься. А так он поступил хитро: организовал письмо в газету, приехала корреспондент, а адвокат всем потихонечку шепнул, чья это дочь. Мне — пи…дец! С говном съедят…»

Григорович не подозревал, что те, кого он только что отправил из столицы Белоруссии, находятся совсем недалеко и весело проводят время…

* * *

Наваждение, накатившее на Ольгу этим днем, не пропало в ресторане. За столом Борис блистал: шутил и сыпал анекдотами, вмиг став душой компании. Алексеевна с супругом, Коганы и Щербачени хохотали так, что к ним оборачивались от других столов. Смеялась Ольга, с каждой новой шуткой ощущая, как сидевший рядом парень становится ей ближе. Когда же на эстраде появились музыканты, Борис и здесь не подкачал. Вечернюю программу ансамбль открыл вальсом Штрауса — наверное, чтобы показать, что они не лабухи какие-то. Борис немедленно вскочил и поклонился Ольге:

— Разрешите?

Ольга встала и подала ему руку. Они вышли в центр площадки, где никто пока не танцевал, рука Бориса оказалась у нее на талии, и парочка, кружась, заскользила вдоль столов. Он ее вел уверенно и четко, нисколько не сбиваясь с ритма, и Ольгу это поразило. Бывший грузчик танцевал не хуже, чем она. Где, спрашивается, научился?

Тем временем за столом, где остались приглашенные Борисом гости, за ними наблюдали.

— Красивая пара, — заметила супруга Когана.

— Танцуют замечательно! — сказала Валентина Алексеевна.

— Насколько я узнал Бориса, — подключился адвокат, — то могу предположить: девочка пропала. Мой бывший подзащитный не упустит.

Он хохотнул.

— Матвей! — нахмурилась жена.

— Давно Матвей, — хмыкнул Коган и цапнул с блюда бутерброд с икрой. — Ты, что, сама не видишь? У них такой взаимный интерес, что надо быть слепым, чтобы не заметить. Похоже, что товарищ Ковалев получит скоро зятя.

Он снова засмеялся.

— Она ему не пара, — возразила мать Сергея. — Москвичка, дочь партийного начальника. Борис — простой студент, которым еще только станет, недавно грузчиком работал.

— Я вас умоляю! — поднял руки Коган. — Если девочка захочет, то папа никуда не денется… А это будет. Я вам так скажу, Тамара Николаевна: Борис давно не грузчик. На военной службе стал другим. Он волевой и целеустремленный человек. Умен, красив, талантлив… В двадцать лет Герой Советского Союза. Для таких в стране открыты все дороги. Он вступит в партию и сделает карьеру. Если папа Ольги не дурак, а дураков в ЦК не держат, он это вмиг поймет и за Бориса нашего ухватится двумя руками. Я, например, так бы и сделал. Но у меня есть только сыновья…

Адвокат занялся бутербродом, а гости, впечатленные его словами, стали наблюдать за Ольгой и Борисом. К ним так никто и не присоединился, и пара завершила вальс одна. Музыка умолкла, и Борис, галантно подав Ольге руку, повел ее к столу. Их проводили аплодисментами.

Ансамбль снова заиграл, на этот раз быструю мелодию, и посетители повалили на площадку. К ним присоединились и Ольга с кавалером. Потом был медленный танец и снова быстрый — оба наплясались от души. Борис не позволял кому-то пригласить ее на танец, она не возражала. Ей самой хотелось быть с ним рядом постоянно. Музыканты объявили перерыв, Борис подвел ее к столу, где усадил на место.

— Отдохни, — сказал он, а сам направился к эстраде. Возле нее за небольшим столом расселись музыканты, чтоб перекусить. — Добрый вечер, — поздоровался Борис. — Есть просьба, парни. Разрешите, я спою для девушки?

— Да ты!.. — вскинулся было патлатый гитарист, но, разглядев звезду Героя на пиджаке просителя, сбавил тон. — Нельзя, товарищ. У нас репертуар, утвержденный исполкомом.

Остальные закивали.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся им Борис. — Ничего не будет. Я хорошо пою, меня сам Оловников в консерваторию зовет. Вот! — он выложил на стол купюру в 50 рублей.

— Так бы сразу, — пробурчал патлатый, быстренько прибрав банкноту. — Вам с аккомпанементом?

— Этой песни вы не знаете, — сказал Борис. — Видел там у вас гитару акустическую. Вот на ней и подыграю.

— Давай! — махнул рукой патлатый.

Борис взобрался на эстраду, взял гитару и подстроил струны.

— Для лучшей девушки на свете! — объявил и взял аккорд.

— Ты что-нибудь понимаешь, Костян? — спросил барабанщик у патлатого после первого куплета. — Впервые слышу эту песню. И до чего же хороша!

— Живо на эстраду! — скомандовал гитарист. — Переймем мелодию!

Музыканты вскочили и, залетев на эстраду, разобрали инструменты. А Борис пел:

После припева подключился ансамбль. Посетители ресторана повалили на танцевальную площадку.

Ольга слушала, как он поет, впав в сладкую истому. Это для нее звучит эта песня!

— Я вам говорил, — сказал, склонившись к ней Сергей. — Мой друг — большой талант.

Тем временем Борис закончил петь, снял с плеча ремень гитары и упер ее обечайкой в пол эстрады. Зал зааплодировал, он поклонился. Патлатый подскочил к нему.

— Еще какую знаешь?

Борис кивнул.

— Спой!

— А как же репертуар? — спросил Борис и улыбнулся.

— Да ну его! — махнул рукой патлатый. — Это же хит! Сам сочинил? — Борис кивнул. — Слова запишешь? Вот! — он вытащил из кармана джинсов купюру в 50 рублей и отдал ее певцу. — Тебя как зовут?

— Борис Коровка.

— Спой, Боря!

Борис подумал и поднял гитару. Патлатый взял микрофон.

— Уважаемая публика! Для вас пел поэт и композитор, Герой Советского Союза Борис Коровка. Приветствуем его и просим продолжать.

Он поднял руки над головой и захлопал в ладоши. Зал поддержал. Борис подошел к стойке с микрофоном.

— Моей любимой! — объявил и пробежался пальцами по струнам.

Ансамбль подхватил мотив. Народ бросился плясать. Ольга смущенно глянула на сидевших за столом и увидела: все смотрят на нее. Покраснела.

— Иди к нему, девочка, — внезапно сказала жена Когана. — А не то он с горя гитару разобьет.

Все заулыбались.

— Иди, — повторила женщина и вздохнула. — Не упусти свой шанс.

Ольга встала и, обходя танцующих, направилась к эстраде. Подошла как раз в тот миг, когда Борис закончил песню. Увидав ее перед собой, он спрыгнул на площадку, взял ее за руку и возвел на эстраду.

— Уважаемые товарищи! — объявил, когда стихли аплодисменты. — Разрешите вам представить нашу гостью из Москвы, замечательную девушку с чудесным именем Ольга. Студентку, комсомолку и просто красавицу. Это для нее я пел.

Публика на площадке зааплодировала.

— Спасибо за внимание. Отдыхайте, товарищи.

Он снял с плеча гитару, но публика его не отпустила. Зашумела, закричала: «Еще!», «Еще!».

— Товарищи! — Борис приложил руку к груди. — Я здесь такой же посетитель. Пусть поет ансамбль.

Но разгоряченные спиртным и танцем посетители не согласились: закричали и затопали ногами.

— Хорошо, — вздохнул Борис. — Одну песню.

Он перекинул ремень гитары через голову и тронул струны.

Ольга стояла рядом и, слушая, недоумевала. Что значит «далека», когда она рядом? Хотя песня красивая. На площадке перед ними под сладкую и грустную мелодию одна за другой образовывались пары. Борис закончил петь, отдал гитару и под аплодисменты посетителей повел ее к столу.

Дальнейшее запомнилось фрагментами. Застолье, улыбающиеся лица, Коган, произносящий витиеватый тост. Что-то про судьбу, которая чудесным образом свела двух молодых людей… Прощание с гостями возле ресторана… Такси. Они сидят с Борисом позади, и он сжимает ее ладошку в своей руке…

Целоваться они начали еще в подъезде и продолжили в квартире. Ольга спохватилась, лишь оставшись без одежды, в трусиках и лифчике. А он — в одних трусах.

— Боря! — она уперлась ему в грудь ладошками. — Я прошу, не надо!

— Почему? — спросил он удивленно. — Я в тебя влюбился, ты же видишь.

— Мы с тобой с ума сошли, — Ольга покрутила головой. — Ведь едва знакомы.

— У меня такое чувство, будто знаю тебя с детства.

— И со мной такое же, — подтвердила Ольга. — Только это все неправильно. Я так не могу, чтобы сразу… Пойми и не обижайся.

— Ладно, — он вздохнул и отступил. — Наверное, я сошел с ума. Только это сладкое безумие. Никогда со мной такого не было.

Подобрав свою одежду с пола, он ушел за ширму. Ольга спрятала свою в шкаф, накинула халатик и отправилась в ванную. Теплая вода смыла наваждение, в комнату она вернулась, твердо зная: поступила правильно. Пусть Борис ей жутко нравится, да и парень просто замечательный, но вот так, чтоб сходу лечь к нему в постель… Пережить вновь боль и разочарование? Нет, не надо. У нее был чудесный вечер, пусть таким и остается в памяти…

Застелив диван, Ольга выключила свет и скользнула под одеяло. Долго не могла уснуть, взволнованная происшедшим накануне, и прислушивалась к звукам, доносящимся из комнаты, где спал Борис. Но там было тихо…

* * *

Утро выдалось сумбурным. Разбудил ее Борис, напомнив об отлете. Они скоренько попили чаю, Ольга побросала вещи в чемодан, и такси домчало их в аэропорт. В этот раз она сидела позади одна. В кассе он купил билет в Москву, показав удостоверение Героя — борт в столицу был заполнен до отказа, и билет продали из брони. На прощанье Борис клюнул ее в щеку.

— Вот, держи, — он сунул ей листок. — Это номер телефона. Если вдруг захочешь, позвони.

— Боря… — шмыгнув носом, Ольга спрятала листок. — Прошу, не обижайся. Нам обоим нужно разобраться в чувствах. Я не знаю, что со мною происходит, но хочу, чтоб ты запомнил: мне с тобою было очень хорошо. Так, как никогда до этого. И еще, — она вздохнула. — Я украла у тебя рисунок. Твой автопортрет. Прости.

— Пожалуйста, — он улыбнулся. — Звони, я буду ждать.

Кивнув, Ольга взяла чемодан и направилась к выходу на летное поле. Через четверть часа самолет влетел и, ревя двигателями, взял курс к столице СССР. В салоне горечь расставания рассеялась, Ольга стала думать о статье. Обширный материал, в котором, как казалось, она не разберется долго, внезапно выстроился в мыслях и стал укладываться в строки. Она настолько этим увлеклась, что не заметила, как прилетела. Взяла такси и скоро была дома. В квартире никого не оказалось: мать отдыхает в санатории, отец на службе, а домработница давно ушла. Она приходит утром — убрать и приготовить им еду. Перекусив ее стряпней, Ольга забежала в свою комнату и, достав из ящика стола стопочку бумаги, вставила листок в импортную пишущую машинку «Эрика». Слова ложились на бумагу будто сами. Она настолько увлеклась, что пришла в себя, лишь услыхав в прихожей звук замка — отец пришел. Вскочила и пошла встречать.

— Здравствуй, папа!

— Привет, красавица! — он чмокнул ее в щеку. — Как съездила?

— Отлично, — доложила Ольга. — Статью пишу.

— Уже? — он удивился.

— Да как-то накатило, — смутилась Ольга.

— Знакомо, — улыбнулся ей отец. — Когда вот просто распирает. Покажешь, как закончишь?

— Обязательно, — кивнула Ольга. — Мне чуть-чуть осталось. Ты пока поешь.

— Заметано! — он улыбнулся и отправился мыть руки.

Ольгу на мгновение кольнула совесть: отца надо накормить — хотя бы разогреть ему котлеты и пюре, приготовленные домработницей, но творческий зуд скомандовал другое, и она отправилась к себе. Успела: отец заглянул к ней, когда она ставила под текстом подпись «О. Ковалева».

— Ну-ка, ну-ка, — отец забрал листы и примостился на диване. Читал он быстро, как привык еще в редакции. Закончив, подошел к столу. — Значит, так, — сказал, взяв ручку. — Заголовок поменяем — твой невнятный. Что значит «Осуждение героя?» Пусть будет «Тень одной ошибки». Он привлечет внимание и отразит суть статьи. Вот это выбросим, — он вычеркнул один абзац. — Не нужно, чтоб читатель знал, что в деле был замешан секретарь горкома — бросает тень на партию. В ней миллионы честных коммунистов, один урод ее не олицетворяет. А вывод люди сделают как раз противоположный. На месте разберутся, кто чей сын, и примут меры. В остальном отлично. Ты у меня талант.

— Правда, папа? — смутилась Ольга.

— Зуб даю! — Нил Семенович засмеялся. — Молодец! Хотя Коровку ты чуток перехвалила. Герой Даманского, изобретатель, певец и композитор, да еще художник… Что-то многовато.

— Папа, он такой и есть! Вот смотри! — она взяла рисунок, который утащила у Бориса и дала его отцу. — Его автопортрет.

— Красивый парень, — заметил Нил Семенович, вернув рисунок. — Рисует хорошо. Ты часом не влюбилась?

— Папа! — Ольга покраснела.

— С журналистками бывает, — он пожал плечами. — Встречаются с людьми неординарными. Поговорит с таким и впечатлится, потом страдает от неразделенных чувств.

— Я не страдаю! — покрутила Ольга головой.

— Что же, рад, — Нил Семенович улыбнулся. — Статья и вправду хороша, а финал так и вовсе, — он взял листок и зачитал: — «Чем далее займетесь? — спросила я Бориса. — Какие планы?» «Учиться буду, а затем работать — по-настоящему, не жалея сил, — ответил он. — Иначе мне нельзя. Ведь я живу не только за себя, но и за друзей, погибших на Даманском. Мне перед ними совестно порой: их больше нет, а я живу…» Он умолкает, глядя вдаль. Молчу и я…» Сильно! Читатели заплачут.

— Я тоже плакала, когда писала это, — сказала Ольга.

— Вот-вот, — кивнул отец. — Они почувствуют. Молодец, дочурка! Я тобой горжусь…

На следующий день Ольга отнесла статью в машбюро и занялась рутиной. Отчиталась за командировку (отметку ей в удостоверении сделал Коган, поставив там печати консультации), вернула в кассу неистраченные деньги. Пока ходила, текст отпечатали начисто. Заполнив рапортичку сверху, Ольга его вычитала и отдала заведующей отделом. Потом сходила на обед. Письма разбирать не стала — числилась в командировке.

— Вас главный ищет, — сказала ей заведующая, когда она вернулась.

— Иду, — кивнула Ольга и отправилась в знакомый кабинет.

Лев Николаевич принял ее сразу.

— Прочитал статью, — сказал, предложив ей сесть. — Есть два вопроса. Первый: факты достоверны?

— За каждый отвечаю, — ответила она.

— Второй: отец вам помогал писать?

— Придумал новый заголовок и вычеркнул один абзац, — сообщила Ольга.

— И все?

— Да.

— Что ж, — сказал ей главный. — Вы, Ольга Ниловна, талант. Давненько не читал такой материал. Он выйдет завтра. Наутро вы проснетесь знаменитой, — он улыбнулся.

— Спасибо, — Ольга засмущалась.

— Университет заканчиваете в будущем году?

— Да.

— Ждем вас в «Известиях». Пошлем письмо декану факультета, чтобы распределили к нам. Талантливые журналисты редакции нужны. Статья, вернее, очерк, написан блестяще. Про иллюстрацию вы тоже не забыли, — он показал приложенный к статье рисунок. — Коровка рисовал?

— Автопортрет, — кивнула Ольга.

— Оригинально выйдет: не фото, а рисунок, к тому же главного героя очерка. За иллюстрацию ему заплатим гонорар. Напишите здесь, куда послать.

Он придвинул ей рисунок. Ольга взяла ручку и на оборотной стороне листа написала адрес, фамилию и имя с отчеством Бориса.

— Мне его вернут? — спросила, отдавая.

— Конечно, — подтвердил ей главный. — Сделают клише и привезут в редакцию. В секретариате заберете. До свиданья, Ольга Ниловна…

Дома Ольга первым делом сняла трубку телефона и заказала разговор с столицей Белоруссии. Соединили их почти сразу — что значит телефон партийного начальника!

— Алло? — раздалось в трубке.

— Здравствуй, Боря! Это я звоню. Статья выходит в завтрашних «Известиях», не забудь купить.

— Как ты быстро! — он удивился. — Обязательно куплю. Себе и Алексеевне. Спасибо.

Он замолчал. Ольга тоже не спешила, раздумывая, что сказать.

— Как ты? — спросила, наконец.

— Болею, — он вздохнул.

— Чем? — встревожилась она.

— Безумием, — сказал Борис. — Оно нисколько не прошло. Сижу, тебя рисую целый день, но что-то не выходит. Образ не могу поймать, — он вздохнул. — С натуры было б лучше.

— Боря! — попросила Ольга. — Не торопи меня, пожалуйста. В голове все кругом. Вчера статью писала, сегодня день случился суматошный. После обеда главный пригласил. Хвалил статью и пригласил работать у него в «Известиях».

— Поздравляю. Я был уверен, что ты многого добьешься — характер у тебя такой. Жаль только, ты взлетаешь выше, а я останусь на земле. Звездочка моя ясная, как ты от меня далека, — пропел он.

— Не нужно так! — сказала Ольга. — Прошу, Борис. Ты ошибаешься. Я помню все. Мы скоро встретимся.

— Надеюсь, — он вновь вздохнул. — Целую тебя крепко…

Вот так поговорили. Расстроенная Ольга дождалась отца и рассказала ему за ужином о беседе с главным.

— Замечательно! — оценил отец. — Сам Толкунов тебя зовет. Поздравляю! А ты, смотрю, как будто бы не рада.

— Устала, папа, — вздохнула Ольга. — Командировка, масса впечатлений, разговор с редактором… В голове сумбур.

— Отдыхай, — кивнул отец. — Заслужила…

Назавтра Ольга поехала в редакцию. По пути не удержалась и купила киоске «Союзпечати» свою газету. А вдруг не напечатали? Прямо у киоска развернула и увидела очерк — он занимал всю третью полосу. Портрет Бориса в центре текста, снизу подпись «О. Ковалева» и рядом — «Рисунок Б. Коровки». Получилось!

В редакции ее все стали поздравлять, подходили, говорили теплые слова. Явился даже Аграновский.

— Хороший очерк, — скупо похвалил, не удержался и добавил: — Но у меня бы вышел лучше.

— Не сомневаюсь, Анатолий Адамович, — улыбнулась Ольга. — Но молодым ведь тоже надо проявить себя. Согласны?

Он нехотя кивнул и важно удалился.

— Не обращай внимания, — сказала ей заведующая отделом писем, зазвав к себе. — Завидует наш мэтр. В наборном цехе оттиск с твоим очерком по рукам ходил. Верстальщицы и линотипистки плакали, а их пронять довольно сложно. Наш мэтр это знает, потому и куксится. В редакцию с утра звонят читатели. Возмущаются несправедливостью, проявленной по отношению к Герою, передают ему слова поддержки. Телефоны не смолкают. И это лишь начало — письма, телеграммы мешками понесут, — она вздохнула. — Ладно, Ольга. Твоя практика закончена, я подписала документы. Ты молодец. Признаюсь, я не ожидала, что дочка зам заведующего отдела ЦК КПСС будет так стараться. А ты и письма разбирала, и готовила обзоры, затем сама в командировку попросилась. Работы не боишься, и у тебя талант. Мне сказали, что Толкунов зовет тебя в «Известия». Буду рада, если к нам в отдел придешь.

Домой Ольга воротилась радостной, взволнованной. Но эти чувства быстро улеглись. В квартире никого, с кем ей поговорить? С отцом? Он придет нескоро и не уделит ей много времени — он весь в делах. С матерью после истории с Геннадием они чужие, перестали понимать друг друга. А как хотелось бы иметь рядом родную душу, с которой и порадоваться, и поплакать можно! Чтобы все поняла, похвалила и утешила. Такая есть, но далеко…

Собралась Ольга быстро. Оставила отцу записку в своей комнате и вызвала такси. Билет на рейс до Минска, к счастью, для нее нашелся. В полете ей казалось, что самолет едва ползет. Наконец, он приземлился, и Ольга, торопясь, отправилась к знакомому аэровокзалу. Возле него нашлось такси. Водитель запросил два счетчика, но Ольга даже не поморщилась — она б и пять отдала… И вот знакомый дом, подъезд и лестница, звонок в квартиру. Нажав на кнопку, Ольга вдруг сообразила, что не предупредила о своем приезде и Бориса может не быть дома. На миг похолодела. Но потом послышались шаги, дверь распахнулась. Борис стоял в прихожей, и взгляд его был изумленным.

— Здравствуй! Я приехала, — сказала Ольга. — Ты ждал?

— Звездочка моя вернулась, — он шагнул к ней и обнял. — Я по тебе скучал. Солнышко мое ласковое, девочка любимая…

Он целовал ей щеки, носик и глаза. Ольга только жмурилась. Счастье заполняло ее всю, и ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но он внезапно отступил и всплеснул руками:

— Извини, не удержался. Ты, наверное, голодна? Ела-то давно?

— Не помню, — улыбнулась Ольга.

— Так, студентка, — произнес Борис с укором. — Моешь руки — и на кухню. Я пока рассольник подогрею. Будешь есть рассольник?

— Буду, — согласилась Ольга. — Только обними меня еще…