Глава 8

Помощник зашел в кабинет к Машерову в начале дня. Первый секретарь ЦК КПБ только приступил к работе.

— У нас ЧП, Петр Миронович, — доложил Пономарев, подойдя к столу начальника. — Вот!

Он положил перед Машеровым газету «Известия», сложенную третьей страницей кверху.

— Присядь, Валентин Иванович, — кивнул первый секретарь и углубился в чтение. Статья называлась «Тень одной ошибки». И чем далее он читал, тем больше ощущал недоумение и гнев. Как могло произойти такое в возглавляемой им республике? В Белоруссии, где каждый ветеран войны окружен заботой и вниманием? Пусть герой статьи из другого поколения, но он тоже воевал за Родину, не щадя ни жизни, ни здоровья. Был тяжело ранен и из армии вернулся инвалидом. Он Герой Советского Союза, как и сам Машеров, ну а их в республике не так уж много.[41] Да такого парня нужно на руках носить! Вместо этого его сунули в камеру к рецидивистам, да еще по ложному обвинению! Да они в милиции с ума сошли!

— Факты проверял? — спросил, прочитав статью.

— Вроде достоверны, — сообщил помощник. — Суд Советского района подтвердил, что такое дело было и они Коровку оправдали. Позвонил и самому Коровке, он все подтверждает.

— Вашу ж мать! — Машеров грохнул кулаком по разложенной перед ним газете. — Нас ославили на весь Союз. И ведь справедливо, ничего не скажешь. Чей сынок тут отличился, разузнал?

— Секретаря Минского горкома партии Григоровича.

— Вот как? — первый секретарь ощерился, и помощник понял, что виновному несдобровать. Чего Машеров не терпел, так это стремления начальства к привилегиям. А здесь еще вмешательство в работу МВД… Григорович может положить на стол билет члена партии. — Вот что, Валентин Иванович, прикажи подать нам «Волгу». Навестим героя публикации. Я хочу услышать от него, как дело было.

— Понял, — произнес Пономарев, встал со стула и покинул кабинет. Пожелание начальника его ничуть не удивило. Это было в стиле первого секретаря — все узнать из первых уст, докопаться, принять меры. Если надо, полетит на вертолете. «Волгу» приказал подать, а не «Чайку», потому что не желает привлекать излишнее внимание.

Не прошло и десяти минут, как сверкающая хромом радиатора «Волга» выехала из ворот внутреннего дворика здания ЦК КПБ. Прокатив по утренней столице, повернула в двор дома на улице Седых. Машеров и его помощник выбрались наружу и вошли в подъезд. Их Коровка уже ждет — помощник позвонил ему перед поездкой.

Дверь им открыл стройный парень в отглаженных брюках и рубашке. Явно приготовился встречать гостей.

— Здравствуйте, Петр Миронович, — поприветствовал он первого. — И вы тоже, Валентин Иванович. Проходите в зал. Угостить вас чаем? Только-только заварил.

— Позже, — сообщил Машеров. — Для начала мы поговорим, Борис Михайлович.

Они прошли в зал, где расселись за столом. Пономарев достал блокнот и ручку.

— Расскажите, как Герой Советского Союза угодил в тюрьму, — предложил первый секретарь…

И Коровка начал. Слушая его, Пономарев отмечал в блокноте важные моменты. Участковым был составлен протокол как должно, и к нему претензий нет. Но зато инспектор по дознанию виновен однозначно — он сфальсифицировал материалы дела. Следователь проявил халатность, не став в них вникать, но возможен сговор с Пинчуком. Начальник РОВД? С этим нужно разбираться, но сомнительно, чтоб тот был не в курсе. И к прокуратуре есть вопросы. В суде их представитель от обвинения отказался, но они же ранее дали санкцию на арест невиновного и утвердили обвинительное заключение. К ответственности следует привлечь и начальника СИЗО на Володарского: нельзя впервые арестованного подсаживать в камеру к рецидивистам…

— Милиционеры знали, что вы Герой Советского Союза? — спросил Машеров.

— Нет, — покрутил головой Борис. — Я им не сказал.

— Почему?

— Они бы не поверили, — пожал Борис плечами. — Уж очень рьяно шили дело. Но что это меняет, Петр Миронович? Если не Герой, так можно без вины в тюрьму сажать? Перед законом все равны.

— Вы, конечно, правы, — подтвердил Машеров. — Только неприятно слышать: наш земляк, герой Даманского, остался без внимания советской власти. Вы уж извините нас, Борис Михайлович.

— Вам не стоит извиняться, Петр Миронович, — поспешил Коровка. — Сам отчасти виноват — лишь в собесе сообщил, что Герой Советского Союза. Остальные этого не знали — ни в райкоме комсомола, ни в военкомате. В документах о награде нет отметки, сам же говорить не стал.

— Почему?

— Не хотелось суеты, — он улыбнулся. — Потащили б выступать перед трудовыми коллективами, к студентам, комсомольцам, пионерам… Я от ран пока что не оправился.

— Понимаю вас, — сказал Машеров. — Однако неудобно получилось. Есть вопрос. С вашей инвалидностью сможете управлять автомобилем?

— Полагаю, да. Рука уже неплохо действует, руль я поверну, — Коровка улыбнулся.

— Тогда вам выделят талон на автомобиль, «Москвич 412», — Машеров глянул на помощника, и тот черкнул в блокноте. — Есть деньги, чтоб его купить? Если нет, то можно взять кредит в сберкассе, с ним поможем.

— Мне кредит не нужен — заплатили за изобретения, — сказал Коровка. — На машину хватит. Если можно, просьба. Машину я водить умею, на границе научился, только прав-то нет. Можете помочь? Не хочу ходить на курсы, посещать их некогда — я в Москву уеду, буду там учиться.

— Почему не в Минске? — спросил Машеров. — Да любой наш вуз вас примет с удовольствием.

— Так уже договорился, — Коровка встал, достал из шкафа лист бумаги и положил его перед Машеровым. — Письмо от ректора Суриковского института. Меня там ждут.

— Зря вы так, — сказал Машеров, прочитав письмо. — Здесь бы пригодились. Но настаивать не буду…

Он закончить не успел: в дверь квартиры позвонили — долго и настойчиво. Коровка извинился, встал и отправился в прихожую…

* * *

Статью в «Известиях» Шимко прочел с утра — секретарша принесла газету. Отложив ее, он закурил, придвинув керамическую пепельницу в виде башмака — подарили в День милиции. Вот же ж твою мать! Неприятности посыпались как бульба из лукошка. Для начала он огреб от Григоровича. Секретарь горкома не стеснялся в выражениях, заявив, что защищать Шимко не собирается. Сам в говно залез, пусть сам и выбирается. Он же, Григорович, ничего не знал и добро на дело в отношении Коровки не давал. Так и скажет, если спросят. Это означало, что прикрытия со стороны горкома ждать не следует, отвечать придется самому. Злость Шимко сорвал на Мурине, вызвав его в кабинет, где орал на лейтенанта, обещая ему всяческие кары. Следователь попытался переложить вину на дознавателя, дескать, тот все это замутил, но подполковник лишь повысил голос. То, что именно Пинчук его подставил, он и сам прекрасно понимал. Только дознаватель на службу не явился, а когда домой к нему отправили посыльного, жена сказала со слезами: муж исчез. Ночевать не приходил, где он пребывает ныне, знать не знает. Такое поведение капитана наводило на печальные мысли. Прячется или в бега подался. Чует, сволочь, статью над головой. Оставалось лишь надеяться, что бури не случится и все устаканится само собой. Шимко, возможно, отругают в УВД и слегка накажут, этим все ограничится. Начальству тоже не с руки раздувать такое дело.

Статья в «Известиях» надежду эту отобрала. Ее прочтут в ЦК и в министерствах — республиканском и союзном. Для них начальник РОВД — удобная мишень для гнева. Он виноват во всем: не проконтролировал, не обеспечил соблюдение законности. Погоны с плеч долой — вперед в народное хозяйство. И это в лучшем случае. Если докопаются, что дал добро на фальсификацию дела в отношении Героя, то могут посадить. Тогда всему конец. Сына исключат из Высшей школы МВД и выгонят из органов — отец-то уголовник. С таким пятном на биографии нигде не примут. На рядовую должность в исполкоме и то пути закрыты, не говоря о прокуратуре и суде.[42] А сын у подполковника вырос умным и красивым. Они с женой в нем души не чают. Испортить ему жизнь? Шимко себе такого не простит…

Словно подтверждая эти мысли, издал трель телефон прямой связи с УВД. Подполковник снял трубку с аппарата.

— Шимко. Я слушаю.

— Статью прочел? — спросил, не поздоровавшись, начальник УВД.

— Прочел, товарищ генерал-майор.

— Что делать собираешься?

— Капитана Пинчука, виновного в фальсификации доказательств в отношении Коровки, представить к увольнению из органов милиции по компрометирующим обстоятельствам. Ходатайствовать перед начальником следственного отдела о наказании лейтенанта Мурина, проявившего халатность в расследовании уголовного дела. Он молодой совсем, в отделе служит всего год. Почему его непосредственное начальство не контролировало, не могу знать. Как наказать меня, решайте сами, товарищ генерал-майор.

— И решу, — хмыкнул собеседник. — Легко отделаться желаешь, подполковник. Хотя, возможно, обойдется лишь неполным соответствием. Мне звонил министр. Что он сказал, я повторять не буду, но генерал не заинтересован раздувать историю и хочет побыстрее отчитаться перед ЦК о принятых им мерах. Но нужно, чтоб Коровка написал на его имя заявление об отсутствии претензий к органам дознания. Дескать, понимает: произошла ошибка, и просит не наказывать вас слишком строго. Понял?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Поезжай к нему и привези бумагу. Что хочешь говори, как хочешь убеждай, но без нее сюда не появляйся. Погоны снимешь. Понятно объяснил, Шимко?

— Так точно.

— Действуй!

В наушнике послышались гудки. Шимко стал действовать: сел в дежурную машину и отправился по адресу, где проживал Герой Советского Союза. «Газик» заскочил во двор дома по улице Седых. У нужного ему подъезда стояла «Волга». Находясь под впечатлением от разговора с генералом, Шимко не обратил на автомобиль внимания. Вышел, поднялся по лестнице и позвонил в квартиру. Дверь ему открыл парень лет двадцати.

— Борис Михайлович Коровка? — уточнил Шимко, ступив в прихожую. Получив кивок, продолжил: — Я начальник Советского РОВД Минска. К вам по делу.

— Слушаю, — сказал Коровка.

— Произошла ошибка, Борис Михайлович, — сказал Шимко. — Вас привлекли к ответственности незаконно. Я разберусь и строго накажу виновных. Но из-за статьи в газеты пострадают люди, которые не при делах. У них же семьи, дети. Вы можете помочь.

— Как? — спросил Борис.

— Напишите заявление на имя министра МВД. В нем сообщите, что у вас нет претензий к органам милиции. Понимаете, что произошла ошибка. Еще попросите не наказывать виновных строго. Текст я продиктую.

— Я ничего писать не буду, — подумав, сообщил Коровка.

— То есть? — подполковник изумился. Он привык за годы службы, что милиции не принято отказывать — и, тем более, в какой-то там бумажке. — Почему?

— Не хочу. Разговор окончен, до свидания.

Подполковника приливом захлестнула ярость. Как он смеет с ним так говорить!

— Ты, пацан, наверное, не понял, — процедил с угрозой в голосе. — Думаешь, раз сам Герой, а адвокат-еврей добился оправдания в суде, так теперь ты можешь на милицию плевать? Ошибаешься. Дело можно возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам, и отправишься ты в камеру к дружкам-рецидивистам. Не то они соскучились по молодому петушку…

Он не договорил: за спиной хозяина квартиры послышались шаги, и в прихожей появился человек, чье лицо Шимко узнал мгновенно. От страха онемел — встретить здесь главу республики он никак не ожидал.

— Я все слышал, — сообщил Машеров, встав плечом к плечу с Коровкой. — Не пытайтесь оправдаться, подполковник. Только что вы угрожали герою-пограничнику посадить его в тюрьму по сфабрикованному делу. Я ведь не ошибся?

Подполковник не ответил — язык не подчинился.

— До сегодняшней минуты я предполагал, что случившееся ранее — досадная ошибка, — продолжил первый секретарь. — Теперь же убедился: столичная милиция забыла про закон, воротившись к временам, когда дела в отношении невиновных граждан штамповали пачками. Кто велел вам взять такое заявление? Говорите!

— Начальник УВД, — сиплым голосом произнес Шимко. — А ему — министр.

— Ясно, — зло прищурился Машеров.

Подполковник понял, этим двум несдобровать, а ему теперь — тем более. Машеров перевел взгляд на китель подполковника, где рядком висели орденские планки.

— Партизанская медаль?[43] — он поднял бровь.

— Вторая степень, — подтвердил Шимко.

— В каком отряде воевал?

— Соединение «Тринадцать».

— У Гришина?[44] Ну, что ж ты, партизан?.. — Машеров потемнел лицом. — Помнишь, как в войну мечтали: хотя бы месяц мирной жизни? За это умереть не страшно было. Минуло четверть века без войны — живи и радуйся, а вы что творите? — он помолчал. — Вот что, подполковник. Погоны ты, конечно, снимешь — милиции такие не нужны. Пойдешь в народное хозяйство. Но, если вдруг узнаю, что приложил руку к аресту невиновного, отправишься в колонию. Ты понял? Прочь с глаз моих!..

Шимко не помнил, как спустился, сел в машину, приехал и вошел в свой кабинет. Хотя теперь уже и не его… Сегодня же последует приказ по министерству. Машеров слов на ветер не бросает и на расправу крут. А тут еще его упрек… Все было так, о мирном времени они мечтали. Считали, кончится война, начнется замечательная жизнь. Они забудут грязь и кровь, ожесточение и смерть. Счастливо будут жить. Так все и вышло. Шимко отправился учиться, затем — служить в милицию. Старался, рос в звании и должности. И не заметил, как собственное благополучие и карьера отодвинули в сторону то, чему он раньше присягал. Закономерный крах судьбы… И ладно бы своей, в конце концов, не воевать пошлют. В отряде было пострашнее. На зоне тоже жизнь… Но сын, которому отец — пример для подражания… Его за что?

Подполковник размышлял недолго. Машеров прав, он хорошо пожил — и не месяц — четверть века. Жаловаться грех. Надо дать возможность пожить и сыну. Его отец не будет изгнан из органов с позором и не отправится в колонию. Умрет на боевом посту. По какой причине — второстепенно. С мертвых спроса нет. Сын окончит школу и получит назначение. Пусть служит, радуется жизни. Там, в лесах, они за это воевали…

Шимко взял лист бумаги, ручку, написал большими буквами: «Прошу партию меня простить. Не наказывайте сына». Положил на стол записку и достал из сейфа табельный «Макаров». Снял с предохранителя и загнал патрон в патронник. Выдохнул, поднес к виску и нажал на спуск…

* * *

Ольга пребывала в сладкой неге. То, чего она боялась прежде, оказалось глупым опасением — близость принесла ей не испытанное ранее наслаждение. Для начала Борис накормил ее рассольником, а потом отправил в ванную — принять душ с дороги. Сам, пока она плескалась, разложил и застелил диван. А, когда она несмело подошла, мягко обнял и стал нежно целовать. Ольга не заметила, как они оказались на диване. Он продолжил целовать ее, гладя и шепча ей что-то ласковое. А потом они соединились воедино… Это было так необыкновенно хорошо! Ольга будто воспарила в небеса. Каждое его движение приносило ей блаженство, и оно все нарастало — до тех пор, пока не завершилось пиком сладострастия. Не сумев сдержать эмоции, Ольга даже закричала — громко и протяжно. Он в ответ ускорился в движениях, а затем разъединился с ней, сам при этом застонав. Наслаждение ушло, но осталась нега с чувством радости от того, что она перед этим испытала. Голова ее лежала на плече Бориса, он же ласково и нежно гладил ее грудь.

«Зря я так боялась, — улыбнулась своим мыслям Ольга. — Это было замечательно! Только вот…»

Она подняла голову с плеча Бориса и склонилась над его лицом.

— Ты не разочарован?

— Чем? — он удивился.

— Тем, что я не девушка.

— Нет, — ответил он.

— Почему? — спросила Ольга. Знать ответ она хотела.

— Будь иначе, мне пришлось бы сделать тебе больно.

— Да, — вздохнула Ольга, — было очень больно. Я сейчас об этом расскажу.

— Стоит ли? — покрутил он головой.

— Да! — сказала Ольга. — Я хочу, чтоб ты об этом знал. У меня был жених, мама мне его нашла. Выпускник МГИМО, сын заместителя министра иностранных дел. Поначалу он мне нравился, и Геннадий мной увлекся. Все хотел, чтоб мы быстрее поженились. Объяснял, что иначе не получит назначение в посольство за границей — холостых туда не отправляют. Но меня все же что-то останавливало, я сама не знала, что. И тогда вдруг он зазвал меня к себе, напоил вином, а когда я захмелела, отвел в спальню, где и все произошло. Сделал это, наверное, чтоб сговорчивей была. Я сопротивлялась, не хотела, только он добился своего… — Ольга помолчала. — После этого я с ним порвала. Он звонил, пытался извиняться, говоря, что слишком много выпил, только я не стала слушать. Он скотина и насильник!

— Бедная моя ты девочка, — он привлек ее к себе и коснулся нежно губ. — Дай я пожалею мою маленькую птичку.

— Пожалей, — шепнула Ольга, ощутив нахлынувшую радость. — Обними меня покрепче…

Спустя некоторое время он сказал, нежно гладя ее тело:

— То, о чем ты рассказала, выброси из головы. Не было такого в твоей жизни. Я твой первый и единственный мужчина. Ведь тебе со мною было хорошо?

— Очень, — согласилась Ольга. — Так, как никогда до нашей встречи.

— Значит, женщиной ты стала лишь со мной. Остальное — морок и кошмар, их положено забыть. Ты согласна?

— Да, — сказала Ольга и вздохнула. — Я сейчас, наверное, расплачусь. Не таким мне виделся разговор с любимым. Ожидала от тебя упреков, даже оскорблений, но никак не ласки и сочувствуя. Ты такой необыкновенный! Тебе, правда, все равно, что я не девушка?

— Абсолютно, — он ответил и нисколько не соврал. В прошлой жизни, равно как и в этой, Борису девственниц не попадалось, отчего он нисколько не печалился.

— Милый мой, любимый… — Ольга стала целовать его лицо.

Он горячо ответил. Очень скоро поцелуи перешли в контакт иного рода. После этого она уснула, а к Борису сон не шел. Полежав с открытыми глазами, он тихонечко поднялся и ушел на кухню. Здесь нашел в буфете пачку сигарет, чиркнул спичкой, закурил. Очень скоро крохотную кухню затянуло дымом — в этом времени табак горит иначе. Но Борис как будто не заметил, он сидел и думал о себе и Ольге.

Любит он ее? Наверное. Но не так, как любят в двадцать лет — безоглядно, забывая обо всем. Потому что он, считай, в три раза старше и ни разу не пацан на поводу сорвавшихся с цепи гормонов. Если рассуждать с обычной точки зрения, то их встреча — цепь невероятных совпадений. Для начала он попал в СИЗО по сфабрикованному обвинению. Защищать его взялся лучший адвокат республики, захотевший получить титановый протез. Коган посоветовал директору гастронома отправить коллективную телеграмму в «Известия». Там она попалась на глаза Ольге Ковалевой, практикантке, пожелавшей написать острую статью на эту тему. Ольга оказалась дочерью партийного чиновника из ЦК КПСС… Цепь случайностей, вы скажете? Только вот Борис уверен, что такого не бывает.

В камере он много размышлял, благо времени хватало. Зло смеялся над собою прежним, мучившимся выбором между консерваторией и институтом. Не за тем его сюда переместили, чтобы он прожил вторую жизнь спокойно, незаметно. И монах такое подтвердил. У него есть миссия. Какая? Если он не ошибается, ему следует предотвратить знакомые ему события. Как конкретно? Вряд ли он сумеет уберечь СССР от распада. Но вот сделать, чтобы все произошло не столь катастрофично, можно попытаться, но для этого нужно приблизиться к власть имущим. Что он им скажет, как поступит — обстоятельства подскажут, только сделать это нужно непременно. А иначе вновь получит по сусалам, как уже недавно получил. Так что Ольгу следует любить, лелеять…

Скрипнув, отворилась дверь на кухню. На пороге появилась Ольга — сонная, в одном халате.

— Надымил-то как! — сморщилась и села, заняв табурет напротив. — Я не знала, что ты куришь.

— Очень редко, — сообщил Борис. — Ты чего поднялась?

— Тебя рядом не было, — пояснила Ольга. — И мне стало холодно одной.

Она зябко повела плечами.

— Так иди, согрею, — распахнул объятия Борис.

Она вспорхнула с табуретки и переместилась на колени парня. Обняла его за шею.

— И о чем ты думал тут, дымя, как паровоз? — прошептала ему на ухо.

— О твоих родителях, родная.

— Неужели? — Ольга удивилась. — Чем они тебе не угодили?

— Размышляю, как воспримут меня в роли зятя.

— Ишь ты! — засмеялась Ольга. — Зять нашелся. Ты мне даже предложение не сделал.

— Но не здесь же, да еще в трусах, — он пожал плечами. — Надо, чтоб красиво было.

— Это как? — заинтересовалась Ольга.

— Романтический ужин в ресторане — свечи, музыка, вино и вкусная еда. Я встаю перед тобою на одно колено и протягиваю колечко с бриллиантом. Спрашиваю: «Выйдешь за меня?»

— Хм! — сказала Ольга. — Ресторан и музыка понятно. А колечко-то зачем? Кольца надевают в ЗАГСе.

— Там само собой. А колечко — это символ. Если ты возьмешь его, значит, согласилась.

— Не слыхала о таком обычае, — сказала Ольга.[45] — Но он мне нравится.

— Тогда завтра едем в ювелирный — выберем тебе кольцо. Вечер мы проводим в ресторане, где гражданка Ольга Ковалева — при ее желании, конечно, — согласится стать моей невестой. А возможно и откажет.

— Счас! — сказала Ольга. — Я, что, дура? — она чмокнула его в висок. — Накурился? А теперь — в постель! Я хочу заснуть в твоих объятиях. Чтобы ты ласкал меня, шептал красивые слова. Мне их столько никогда не говорили. Понял?

— Да, моя красавица! — он снял ее с колен и обнял. — Птичка моя нежная, заинька пушистая, звездочка приветная…

* * *

Домой со службы Нил Семенович вернулся поздно. В квартире никого не оказалось. Ковалев не удивился: Ольга, наверное, пошла в кино или в театр — их много гастролирует в столице. Пусть дочка отдыхает — заслужила. Возможно, празднует с друзьями свой успех. Статья у Ольги вышла замечательной и привлекла всеобщее внимание. На службе Ковалева поздравляли сослуживцы и начальство, прочли и выразили одобрение. Такую тему подняла студентка! Как замечательно с нею справилась! Даже Суслов позвонил. Хоть член Политбюро и не руководит отделом пропаганды, отдав дела на откуп профильному секретарю ЦК, но прессе уделяет должное внимание, поэтому публикацию заметил. Ему, конечно, доложили, чья Ольга дочь. Член Политбюро не преминул хоть сдержанно, но похвалить сотрудника ЦК за правильное воспитание ребенка. «Таких бы нам побольше!», — так и сказал растроганному Ковалеву. Нил Семенович перескажет это Ольге, когда она придет, пускай порадуется.

Ковалев поужинал, прошел в свой кабинет, где занялся бумагами. Работы у заместителя заведующего отделом выше крыши, и разобраться с ней на службе он не успевает. Поэтому документы, не имеющие грифа, несет домой. Хотя секретные, порою, тоже. Для них есть в кабинете сейф с замком. Увлекшись, Нил Семенович забыл о времени. Спохватился, лишь когда часы пробили первый час.

«Странно, Ольга не пришла еще, — подумал Ковалев. — Или я не слышал? Нет, она бы заглянула поздороваться и пожелать спокойной ночи». Он встал и прошел в комнату дочери. Щелкнул выключателем. Ольги в комнате не оказалось, но Ковалев заметил на столе листок бумаги. Подошел и взял. Записка…

«Дорогой папулечка! Я уехала к Борису. Не скучай! Целую, Ольга».

Нил Семенович мешком осел на стул. Он сразу понял, к кому его студентка укатила в Минск. Значит, соврала ему, когда сказала: не страдает по Коровке. А, может, вовсе не страдала, и у нее с тем парнем вспыхнула любовь. На сердце стало тяжело и грустно. Любящий отец единственной дочери, он не заметил, как девочка подросла и завела себе мужчину…

Ковалев прошел на кухню, достал бутылку коньяка и выпил пару стопок, закусив их яблоком. Затем почистил зубы и лег в постель. Завтра разберется, сегодня поздно. К тому же Ольга, возможно, еще едет в поезде в столицу БССР…

Утром Нил Семенович еще до службы позвонил Коровке — по справке, назвав фамилию и имя с отчеством абонента в Минске.

— Алло? Я слушаю, — раздалось в наушнике.

— Борис Михайлович?

— Я, — ответил абонент.

— Здравствуйте. Беспокоит вас Нил Семенович Ковалев. Скажите, моя дочь сейчас у вас?

— Да, — подтвердил Коровка. — Но передать ей трубку не могу — принимает душ. Сказать: пускай перезвонит?

— Не нужно, — отказался Ковалев, помедлив. — Скажите мне, Борис Михайлович, что у вас с Ольгой?

— Любовь, Нил Семенович, — сообщил Коровка. — Большая, настоящая. Сегодня сделаю ей предложение руки и сердца. Заранее скажу, она согласна.

У Ковалева дух перехватило — как далеко у них зашло! Супруга будет недовольна: она Геннадия мечтала видеть зятем.

— У Ольги есть жених, — сказал растерянно.

— Сыночек заместителя министра иностранных дел? — спросил Коровка. — Мне Ольга говорила. Скотина и подлец. За то, что он с девчонкой сделал, рожу в мясо разобью, когда поймаю. Мажор советский, охамевший негодяй.

— Нельзя так о говорить о незнакомом человеке, — заметил Ковалев.

— Достаточно рассказа Ольги, чтобы составить мнение о подлеце. При случае поинтересуйтесь у нее, почему она с Геннадием порвала. Хотя, боюсь, не скажет, постесняется.

Ковалева резанули по сердцу его слова. Отцу не скажет, значит, а ему все выложила?

— Не обижайтесь на меня, Борис Михайлович, но Ольге вы не пара.

— Потому, что вы большой начальник? — хмыкнул собеседник. — Скажите, Нил Семенович, вы работали при Сталине?

— Застал, — ответил осторожно Ковалев. — Но лично не встречался. Я был всего лишь журналистом областной газеты.

— Неважно, суть не в этом. У Сталина имелась дочь — единственная, горячо любимая. Как думаете, что сказал бы вождь, когда б узнал, что она влюбилась в простого парня из рабочих? Заявил бы, что он ей не пара? Сомневаюсь. Вождь был настоящим коммунистом и помнил, почему в семнадцатом году свершилась революция. Она провозгласила равенство всех граждан. И что сейчас мы видим? В СССР возникло новое дворянство — на этот раз с партийными билетами. Повздорил с сыном секретаря горкома партии — иди в тюрьму! Влюбился в дочку зам заведующего отделом ЦК КПСС — брысь с глаз отца! Вот будешь сыном заместителя министра иностранных дел, тогда и приходи. Так получается? Что с нами происходит, Нил Семенович? Почему растут барьеры между слоями общества? Продолжится такое — и страна развалится, как Российская империя в семнадцатом году. Неужели там, в ЦК КПСС, не видят этого?

От этой отповеди Ковалев немного охренел и не нашелся сразу, что ответить собеседнику. Тем более, что говорил тот правду. В ЦК КПСС приходят письма, в которых люди жалуются на произвол начальства на местах. И писем этих год от года больше. Их отправляют на рассмотрение в обкомы и горкомы, ЦК республик, но меры в отношении виновных там принимают неохотно. Нередко все на тормозах спускают. И люди пишут вновь… Не понимают, почему сигнал в ЦК им не помог. Для них Центральный комитет — последняя инстанция перед Богом, если в того верить…

— Вы поняли меня неправильно, — нашелся Нил Семенович. — Речь не о том, что вы когда-то были грузчиком. У нас женою дочь единственная, и мы, признаться, девочку разбаловали. Росла при домработнице. Готовить не умеет, квартиру убирать не рвется. Деньги не считает. Она привыкла к этой жизни. Сейчас ею движут чувства, а потом придет прозрение. Я не хочу, чтоб дочка, выйдя замуж, вскоре развелась.

— Не разведется, — сказал Борис. — Не беспокойтесь. Понадобится домработница, наймем.

— У вас есть на это деньги?

— На сберкнижке у меня сейчас двенадцать тысяч.

«Ого!» — подумал Ковалев. Столько не было и у него.

— Мне заплатили за изобретения, — объяснил Борис. — Но заработаю еще, не сомневайтесь. На тех же песнях — у меня их просят. Вы спросите, где мы будем жить? На ваши метры я не претендую. Свою полуторку сменяю на московскую квартиру. Придется доплатить, конечно, но деньги есть. Понадобится — в придачу дам машину. Ко мне Машеров приезжал с помощником, чтоб лично в деле разобраться. Пообещал помочь купить автомобиль, «Москвич-412». Так что я жених богатый — с квартирой и машиной, — Коровка засмеялся. — За Ольгу не волнуйтесь, Нил Семенович, не обижу. Нужда ей не грозит.

— Спасибо, — буркнул Ковалев, — и до свидания. Привет передавайте Ольге. Скажите, жду ее в Москве. Вернее, вас обоих. Хотел бы познакомиться, узнать поближе.

— Непременно буду, — пообещал Коровки. — С родителями невесты познакомиться — святое дело.

На том и распрощались. Ковалев собрался и вышел к ожидавшей его «Волге». По пути на службу размышлял об этом странном разговоре. Что-то здесь не так. Но что? Да, парень возмутился, когда Нил Семенович сказал, что он не пара Ольге. Это, разумеется, понятно — любой бы обиделся. Но Коровка в разговоре упомянул Сталина и его дочь Светлану, чье имя в СССР оказалось под запретом.[46] Откуда знает про нее? Наслушался вражеских «голосов»? Возможно. Но как уверенно, легко он рассуждал о будущей московской жизни с Ольгой! Как будто лет ему не двадцать, а много больше, и он солидный человек, а не будущий студент. Вот это Нил Семеновича удивило? «Нет, — решил он погодя. — Парень круглый сирота, они взрослеют раньше». Но что тогда? Он понял, войдя в свой кабинет. Коровка говорил с ним как будто с равным, пусть вежливо, но без подобострастия. Ковалева это зацепило, он привык к другому отношению простых людей. «Да, странно, — заключил в итоге Нил Семенович. — Возможно, он большой наглец, а, может, знает себе цену. Ладно, разберемся…»