Глава 57. Волнение, исповедание...

На следующий день я действительно отправилась в храм одна. Геннадий Иванович, как и ожидалось, не смог поехать со мной — сослался на то, что нужно навести порядок в делах своего поместья, проверить работников, обсудить урожай и всё такое прочее. Но, к счастью, не стал возражать против моего желания поехать одной.

Честно говоря, я была этому рада. Даже слишком рада. Мне не хотелось, чтобы он стоял рядом и отвлекал своим присутствием, разговорами, пояснениями, — а хотелось просто побыть одной, послушать тишину, почувствовать что-то настоящее.

К храму подъехала в двуколке, которую любезно выделил жених. Осторожно потянула за тяжёлую деревянную ручку. Дверь жалобно скрипнула, пропуская меня внутрь.

Внутри было удивительно красиво. Просторно, светло — от высоких окон, сквозь которые струился солнечный свет, пылинки в воздухе будто танцевали в золотом сиянии. Стены были украшены расписными сюжетами, а мраморный пол отполирован до зеркального блеска.

Я прошла чуть дальше, заметила несколько деревянных лавочек — простых, без изысков, но аккуратных. Впереди обнаружилось небольшое возвышение, откуда священник, очевидно, обращался к людям со словом. Всё здесь дышало чистотой, светом, отчего на душе становилось легко.

У дальней стены стояли две барышни. Обе скромно одетые и молчаливые. Они будто чего-то дожидались. Любопытство, конечно, победило. Я подошла ближе и сразу поняла, чего именно они ждут.

В углу храма находилось небольшое сооружение, выполненное из резного дерева. Сначала я не поняла, что это, но потом догадалась — исповедальня. В одной части этого тесного домика сидел священник, а рядом, за деревянной перегородкой с маленьким окошком, — прихожанин.

Я замерла. Сердце забилось быстрее.

Исповедаться…

Мысли о подобном еще никогда не посещали мой разум. Казалось, это совершенно не про меня. Что исповедовать? Кому? Для чего? Но теперь… теперь вдруг потянуло. Необъяснимо, сильно, будто кто-то внутри тихо шептал: «Иди. Тебе это нужно».

Я подошла ближе, встала в очередь третьей и, чувствуя, как ладони становятся влажными, попыталась унять волнение.

Может, это глупо. Может, я просто поддаюсь минутному порыву. Но вдруг… вдруг это действительно поможет? Хотя бы немного очистит душу, которая так давно просит покоя.

Ждала я, наверное, не меньше часа. Похоже, священник очень внимательно выслушивал каждую прихожанку. Обе девушки вышли из исповедальни со светлыми лицами — счастливыми, умиротворёнными, будто с них сняли тяжёлую ношу. Они упорхнули прочь, а я лишь напряжённо выдохнула.

Боже… у меня даже руки дрожат. Что со мной творится?

Когда подошла моя очередь, я медленно вошла внутрь и огляделась. Исповедальня оказалась тесной, но аккуратной: узкое пространство, отделённое перегородкой с крошечным окошком, затянутым решёткой. Деревянные стены были выкрашены в тёмный, почти чёрный цвет, из-за чего казалось, будто всё вокруг поглощает свет. Запах старого лака, свечного дыма и ладана стоял здесь густой, чуть щекочущий нос. Я осторожно присела на лавку, гладко вытертую множеством рук, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.

И вдруг — знакомый, слегка простуженный голос прозвучал за стенкой:

— Я готов выслушать тебя, дочь моя.

Я вздрогнула. Значит, действительно отец Варфоломей.

Вот оно… я ведь так хотела встретиться с ним, поговорить, понять, что за человек этот светловолосый священник. Будто кто-то незримо вёл меня именно сюда. Но теперь, когда момент настал, я совершенно растерялась.

Что сказать? С чего начать?

Стало тяжело, слова застряли где-то в горле. Я закрыла глаза. И вдруг поняла: чтобы поделиться тем, что накопилось внутри, не нужно искать правильные фразы. Нужно просто позволить говорить душе. Не думать. Не подбирать выражений. Просто выпустить всё наружу — пусть как получится.

В конце концов, скрывать мне нечего. Я ведь потом просто уйду, и он даже не увидит моего лица. Да и если бы увидел… что с того? Кто он и кто я?

И потом, не в разврате даже собираюсь каяться, что по местным законам весьма позорно. Просто… в усталости. В пустоте. В неверии, может быть.

Эти мысли роились в голове, мешали собраться, но я всё же сделала глубокий вдох, преодолела себя — и заговорила.

— Я запуталась, святой отец, — начала я, выдыхая. — Мне…

— Называй меня отцом Варфоломеем, — мягко перебил он.

Я встрепенулась. Ах да… это ведь не земной храм, здесь свои порядки.

— Простите, отец Варфоломей. Я… — запнулась, чувствуя, как щеки слегка вспыхнули жаром. — Дело в том, что в моей жизни всё очень странно.

Я сделала паузу, подбирая слова.

— Я попала сюда с очень далёкой земли. Такой далёкой, что иной раз кажется, будто она и вовсе не существует… как будто это просто сон или мираж. Всё случилось неожиданно. Я оказалась здесь и почти сразу… в очень непростых обстоятельствах.

Слова подбирались медленно, будто я вытягивала их изнутри, одно за другим, осторожно, чтобы не сорваться в слёзы.

— Мой муж женился на мне, чтобы отомстить, — произнесла я почти шёпотом.

За перегородкой послышался странный, короткий звук — будто кто-то поперхнулся воздухом. Я замерла, прислушиваясь.

— Всё в порядке? — уточнила осторожно.

— Да-да, — поспешно ответил священник, неловко кашлянув. Голос прозвучал глухо, но ровно. — Продолжайте, дочь моя.

Я кивнула, хотя он этого не видел.

— Он женился на мне ради мести. Я не была виновата… на самом деле нет. Но всё было против меня. Все обстоятельства, все люди, всё, что только можно. Не буду рассказывать подробно — история тяжёлая. Я натерпелась… — перевела дыхание, чувствуя, как где-то глубоко поднимается давняя боль, - множество унижений, оскорблений…

На некоторое время замолчала. Потом тихо добавила:

— Со временем всё изменилось. Справедливость была восстановлена, с меня сняли обвинения. Муж… он даже попросил прощения. Но я не смогла простить…

Вот и всё. Высказалась. И ничего особенного в моей исповеди нет. Это даже не исповедь, так, рассказ о жизни…

Варфоломей не ответил сразу. Я услышала только лёгкое шевеление за перегородкой и… решила добавить:

— Простить — это не просто забыть. Это значит… оправдать человека. Понять. И я вроде бы… понимаю его. Оправдываю его вспыльчивость, его обманутые ожидания. Наверное, я действительно его прощаю. Но позволить ему быть в моей жизни — не могу. Не смогла!

Я выдохнула, чувствуя, как внутри стало чуть легче, будто часть груза растворилась в воздухе, оставив тихую, усталую пустоту.

— Однако… — продолжила я, чуть дрогнувшим голосом. — Мне неспокойно. В итоге, мы развелись. Разошлись, как в море корабли. Жизнь наладилась, больше нет потрясений, испытаний, никто не обижает, не унижает. Всё вроде бы хорошо. — Я невольно усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Наконец у меня появился жених — достойный, добрый человек. Скоро выйду за него замуж…

Замолчала, слушая собственное дыхание.

— Казалось бы, радоваться надо, правда? Всё устроилось. Но… покоя во мне нет, — выдохнула напоследок. — Я не понимаю себя. То ли это чувство вины, то ли… неудовлетворённость жизнью. Будто я сделала что-то не так, - машинально сжала пальцы в замок, ногти впились в кожу. - Но ведь всё правильно. Почему я должна забывать грехи того человека, который нанёс мне такую боль? При этом… почему я до сих пор помню о нём? Почему?!

Последние слова сорвались почти криком. Голос предательски дрогнул, и я вдруг почувствовала, как горячие слёзы катятся по щекам. Горло сжало спазмом, дыхание перехватило.

Священник молчал. Тишина за перегородкой была такой плотной, будто он ушел.

Я поспешно вытащила платочек из кармана и начала вытирать лицо, шепча сквозь слёзы:

— Простите… Просто… мне почему-то до сих пор очень больно. Мне кажется, что я… что-то должна своему первому мужу. Но ведь я не должна, правда?..

— Вы можете быть спокойны, — наконец прозвучал низкий, сдержанный голос Варфоломея. — Вы ничего не должны своему бывшему мужу. Прогоните эти мысли. Главное, чтобы у вас всё было хорошо. Если рядом есть человек, который любит вас — это дар. Берегите его. Это прекрасно. Я… рад за вас. Будьте счастливы, Виктория.

— Спасибо, — едва слышно прошептала я, шмыгнув носом. Но в тот же миг меня пронзило удивлением.

Виктория?

Он назвал меня по имени???

Замерла, не веря своим ушам. Отец Варфоломей знает, кто я такая!

— Подождите… вы знаете, кто я? — прошептала хриплым от волнения голосом.

Священник не ответил сразу. По ту сторону стены повисла напряжённая тишина, только слышно было, как он тихо выдохнул.

— Я… — начал он, но запнулся. — Я узнал ваше имя… так получилось… — наконец вымолвил он почти шёпотом.

Его сбивчивый ответ меня ошеломил. Что это значит?

Боже, как неловко! Мне вдруг стало невыносимо стыдно. Оказывается, открывать душу человеку, который хоть что-то знает о тебе, пусть даже совсем немного, куда труднее, чем говорить с незнакомцем. Хотя… наверное, всё правильно. Это ведь его долг — помогать страждущим.

Я почувствовала отчаянное желание убежать, спрятаться, стереть последние минуты, будто их никогда не было.

— Что ж… спасибо за совет, — выдохнула напряженно, поспешно поднимаясь. — Я обязательно ему последую. Спасибо, отец Варфоломей. До свидания.

И, не давая себе передумать, я выскочила из исповедальни.

Воздух за дверью показался обжигающе свежим. Я почти бежала по двору, через ворота, вниз по тропинке к деревне, совершенно забыв, что приехала сюда на двуколке. Юбки путались в ногах, сердце колотилось, будто я спасалась бегством.

К счастью, кучер быстро догнал меня и окликнул. Я поспешно забралась в повозку, и дальше мы уже ехали с привычным комфортом.

Боже… ну почему я так разволновалась? Что со мной происходит? Я не могла объяснить ни дрожи в руках, ни странного жара под кожей, ни тяжести в груди.

К счастью, Геннадий Иванович оказался слишком занят своими делами, чтобы требовать моего присутствия.

Я заперлась в выделенной мне комнате, прислонилась к двери и, наконец, позволила себе выдохнуть. Всё внутри всё ещё дрожало — от смущения, тревоги и какой-то новой, непонятной боли.

***

Со следующего дня моя жизнь вошла в привычную колею. Я старалась жить, как прежде, будто ничего не произошло. Мысли о странной исповеди и обо всём, что связано с прошлым, а также с отцом Варфоломеем, заставила себя выбросить из головы. К тому же он дал мне хороший совет. Я и сама склонялась к тому, что мне нужно обо всём забыть и просто начать жить новой жизнью.

Приготовления к бракосочетанию шли вовсю. Оставалась ещё целая неделя до церемонии. Всё вокруг гудело, слуги суетились, дом жениха был полон хлопот и предсвадебных разговоров. Геннадий Иванович, несколько раз насмешливо спросив, отчего моя набожность так же резко исчезла, как и появилась, поинтересовался:

— Ты чего, с тех пор больше не ходишь в храм?

Мне была неприятна его насмешка. Я просто пожала плечами и ответила:

— Всё нужно делать по велению души. Если душа велит — я хожу. Не велит — не хожу.

Он хмыкнул, но я сделала вид, что не заметила. Отчего-то в последние дни с Геннадием Ивановичем мне стало тяжело. Оказалось, он довольно властный человек. Не настолько, конечно, как Игорь Степанович, но властный по-своему. Он охотно уделял мне время, позволял многое, что я захочу, но всё чаще я видела в его отношении ко мне какую-то... несерьёзность. Он позволял себе посмеиваться над некоторыми особенностями моего характера — и это больно задевало. Вот как сейчас.

Может быть, я накручиваю себя? Может быть, это просто нервы перед свадьбой? Не знаю. Но отчаянно захотелось куда-то уйти, побыть одной, подышать свежим воздухом.

И я ушла, ничего никому не сказав. Это был мой маленький бунт, тихий протест против всего, что начало тяготить душу в этом месте. Надела плащ, выскользнула через задний двор и направилась в сторону леса, примыкающего к владениям жениха.

Здесь было совершенно безопасно. Узкая тропинка вела к деревне, где находился храм. К счастью, никого поблизости не было — тропинкой пользовались редко.

Я шла среди деревьев, которые уже начинали потихоньку терять листву, но всё ещё густо зеленели. Воздух был свежим, влажным, пах землёй и хвоей. Я вдыхала его полной грудью и думала.

Снова думала слишком много. О своей земной жизни. О том, как всё было с Игорем Степановичем. О том, как всё складывается сейчас. Невольно сравнивала — и не знала, как ко всему этому относиться.

Словно две жизни тянули меня в разные стороны: одна — с её болью и страданием, другая — с обещанием покоя, но без настоящего тепла.

Наконец я вышла на полянку и замерла, рассматривая ковер ярких бордовых цветов, усеявших большую часть поляны. Это было потрясающе красиво. Я невольно вспомнила о таком чуде техники, как фотоаппарат, и пожалела, что у меня его нет.

Выдохнула — отчего-то это испортило настроение окончательно, — как вдруг заметила фигуру человека чуть вдалеке, на противоположном конце поляны. Черное одеяние, низкий хвост... Отец Варфоломей. Я с легкостью узнала его.

Он что-то собирал с дерева прямо в корзинку. А я замерла, разглядывая его со спины и пытаясь понять, отчего же мое сердце снова пустилось в пляс.

Бежать. Нужно бежать. Теперь уж после той непонятной исповеди встречаться с ним мне на самом деле не хотелось.

Но почему-то его присутствие снова меня заворожило. Что он здесь делает? И вообще, кто он? Может быть мне не стоит его бояться?

Я последовала его совету — готовлюсь к новой жизни, но покоя так и не приобрела. Может быть, нужно спросить еще раз? Уже глаза в глаза…

Еще ничего толком не решила, а ноги уже понесли меня вперед…