Глава 31 — Крылья

— Па-а-апа-а-а!

Дергаясь, распахиваю глаза.

— А-а-а-а!

Звук быстро движется с улицы в моем направлении.

Солнце бьет в окно, слепя один мой открытый прищуренный глаз.

Вот это мы встретили рассвет! — прикрываю глаза рукой, как козырьком.

С расстояния метра до дивана Алиска, как коза, запрыгивает ко мне в руки.

Взъерошенный Вася летит за ней следом с пластиковой старой хлопушкой для ковров, свирепо размахивая.

— Стоять! — выставляю руку, пряча дочь.

— Он меня бил!

— Василий! — осуждающе прокашливаюсь я, строго поднимая бровь.

— Она мне в нос первая дала!

— Алиса? — перевожу строгий взгляд на нее.

— Пап, он плюнул! А ты говорил — бей!

— Вася? — снова перевожу взгляд.

— Она обзывалась!

— Он толкнул!

— Тихо!! Тихо, дети, все уедем, — падаю на спину. — Василий, оружие сдать. С остальным будем разбираться после завтрака.

Потягиваясь, встаю с дивана. Разборок вообще не хочется. От эндорфинов кружится голова! Потому что моя Идиотина где-то здесь, за стеной. Полуголая, сонная и сладкая. И я буду ее обнимать, целовать и шептать всякие пошлости.

И Алиска здесь, сердце больше не ноет, что она не рядом.

Забираю хлопушку у Васи.

— Пойдем, дружище, этим вредным барышням готовить что-нибудь.

— Жабу обосратую... — ворчит мстительно Вася.

— А ты у нас по изыскам, да? — смеюсь над ним.

Как я не почувствовал, что она проснулась?

— Алиса, — оглядываюсь я на дочь.

Но отвечает мне ее умная колонка.

— "Чем помочь?"

Щелкаю пальцами.

— Включи-ка нам что-нибудь умиротворяющее и... романтичное.

Включает что-то из французской старой классики.

Поправляя на ходу одежду, в кухню залетает Ириска, выпучив глаза и врезаясь в меня у холодильника.

— Кто кричал?!

Улыбаюсь ей.

От состояния влюблённости, кажется, крылья за спиной.

— Кофе будешь?

Сонно хлопает глазами.

— Да...

Я люблю больше чай. Но сейчас хочется кофе. И под это солнце.

Поднимая ее руку вверх, заставляю сделать под музыку оборот вокруг оси.

— Приходи через десять минут, — развернув лицом к двери, выставляю ее из кухни.

— Василий, давай, ты варишь какао для вас с Алиской, а я кофе для нас с Ириской.

— Не буду... — сердито садится за стол.

— Обиделся?

— Пф!

— Что там у вас случилось?

— Она залезла в мой самолет. А ты сказал, он мой! А она... Она сказала, раз делал папа, значит, ее! Потому что ты ее папа.

— Ну, там же два места.

— Ага! А она за штурвал села!

— Ну ладно тебе, Вась, вот подрастешь, поймёшь, что это же самый кайф, девчонок катать и давать им иногда порулить.

— Лучше мне порулить давай! Ну их...

— Договор, — тяну ему руку. — Я тебе дам порулить на тачке, а ты больше на Алису не дуешься.

— Договор! — пожимает мне руку.

Подумав, поджав губы, уточняет:

— Чей самолет?

— Тут смотри, какое дело... Вообще, конечно, твой. Но. Он занял единственное место во дворе, где можно что-то соорудить. И тогда получается нечестно. Мы ничего не сможем построить для Алисы. А двор общий. Согласен?

Тяжелый вздох.

— Короче, этот вопрос придется как-то решать по справедливости. Предлагаю так. Играете вы вместе, ты даешь ей рулить. Но ты главный пилот! Я тебе шлем куплю. Ок?

— Шлем?! — распахивает рот, застывая.

— Шлем.

— Точно?!

— Точно.

— Обещаешь??

— Обещаю.

— Папка обещал. А сам забыл! — горько. — Не забудешь?

— Не забуду, — взъерошиваю его шевелюру. — Но и ты, пожалуйста, по возможности приглядывай за ней. Девчонка же...

Давай, неси молоко.

— Ира сказала, чтобы я твое не трогал. А какое тут не твое? — смотрит в холодильник.

— Эм... молоко в этом доме все общее. Неси любое.

Подставив стул и став на него ногами, колдует вместе со мной у плиты.

— А детей выбирают, каких рожать? Мальчика там или девочку?

— Иногда выбирают. Иногда нет.

— Чо ты не выбрал?

— А я девочку хотел.

Цокая, делает тяжелый вдох.

— Она противная.

— Сам противный! — возмущенно пищит Алиска, стоя в дверях. — Папа, чо он на нашей кухне?! — складывает, вредничая, руки на груди.

Сверлит его взглядом исподлобья.

— Эта наша, — махнув в нее возмущенно ложкой в какао, кричит со стула Вася.

Возмущенно ахнув, Алиса оттягивает кружевную юбочку, демонстрируя мне темные капли на ней.

— Пап! — обиженно дрожат губы.

— Брейк!

Подхватывая ее на руки, кружу под музыку, усаживаю за стол, напевая мотив.

— Пабапам… пара-пам… Давайте жить дружно?

Спускаю Василия со стула, разогреваю вчерашние блинчики, завернув в них по пластику сыра, жарю яйца.

— Не трогай моего кота! — шипит Алиска.

— А у меня зато енот!

— Ври-ври...

— Честно! Енот Андрюша! — гордо. —Вот! — вытаскивает из холодильника маленькую бутылочку с соской для щенков.

— Пойду кормить... — по деловому разогревает под струей горячей воды.

— Па-а-ап?... У него что — енот?! — вытягивается ее лицо.

Корчась, Вася показывает ей язык.

Смеюсь над ними, качая головой.

— Ирина Алексеевна, ты где? Завтрак готов.

Через несколько минут, осторожно заплывает в кухню.

Заплывает, потому что на ней длинное платье, совершенно не домашнее. Как у барышни, но с открытыми плечами. Воздушное, с намеком на прозрачность, светлое с крупными розами. Волосы собраны наверх. Щеки горят. И мне кажется, даже подкрашена самую малость.

Красивая, ужас! Сказочная просто. Это даже лучше, чем "кошка".

Руки мои опускаются от растерянности.

Алиса тоже смотрит на нее с удивлением. Мама у нее больше по коротким прикидам. Очень любит свои ноги. А они все, прикиды эти, уступают таким вот женственным историям.

— Эм... — забываю, что хотел сказать.

Вот такой у нас будет, значит, завтрак, да?

Опускаю на себя взгляд, понимая, что стою в коротких боксерских шортах как гопник.

Ставлю на стол две тарелки.

— Пожалуй, мне не помешают брюки, — разворачиваюсь к комнате.

Слышу за спиной специфический звук, словно что-то упало. Например, женщина. В обморок.

— Папа! — испуганно вскрикивает Алиска.

Настороженно поворачиваюсь обратно.

Дама моя в красивой позе на полу. В отключке!

Внутри все содрогается от страха за нее.

— Ирина, твою мать! — срываюсь к ней, падая рядом на колени.

Веду пальцами по шее, ловя пульс.

— Детка?..

Ощупываю затылок. Не разбила вроде бы.

— Это что такое еще, м?... — с тревогой слегка похлопываю ей по щеке. — Возвращайся. Иначе спасу… — с угрозой нервно шучу я.

Ресницы начинают подрагивать. Бледная.

Дети, подбежав, испуганно смотрят сверху.

Вяло открывает глаза.

— Если это была миниатюра про чувствительную барышню, то ты переигрываешь, — глажу пальцем по ее брови. — Что случилось?

— Мне показалось… — шепчет, плывя взглядом, в ее светлых глазах наливаются капли слез.

— Что тебе показалось?

— Что у тебя страшные шрамы…

Ах… да.