Глава 32 — Признания

Ужасно... ужасно больно! До потери сознания. Это то, что я помню, когда мама нечаянно плеснула кипяток мне на бедра. Очень больно, и очень долго больно. Но у меня не осталось шрама. Со временем все зажило.

А у него рубцы такие вдоль всего бедра, что мне хочется отчалить обратно в обморок.

Может быть, тогда я и плакала последний раз. Сострадания не сыскала, увы. Осталась еще и виноватой.

И, наверное, тогда мой организм решил, что слёзы вещь совершенно бесполезная. И надо как-то иначе переживать стресс.

И я даже чувствую ту боль, как эхо, хотя перед глазами застыла ужасная картинка ожогов на коже Севера.

Поджав губы, пытаюсь проморгаться.

Только не спрашивай меня ничего больше, пожалуйста.

— Ты как?..

Это можно.

— М-м-м... — неопределённо и слабо отвечаю я.

— Некрасиво? — ухмыляется.

— Бо-о-ольно... — трясётся мой голос.

Поднимаясь, подхватывает меня на руки.

Несет обратно в комнату.

Классный выход, Идионина, чо уж... впечатлила так впечатлила!

А я старалась. Первый раз за очень долгое время.

А платье это я покупала очень давно. Еще на свадьбу сестры. Но так и не надела. Прикинулась смертельно больной ангиной в середине июля. И не пошла на нее. Не смогла. Она знала, что я влюблена в Заботкина. Но это ее не остановило, мне кажется, даже подзадорило. Их быстротечный роман уже через месяц закончился беременностью. И свадьбой.

Север опускает меня на кровать.

Два любопытных носа выглядывают у него из-за спины.

— Ты заболела? — озадаченно уточняет Вася.

Алиса цокает, закатывая глаза.

— Принцессы падают в обморок просто так! Для красоты.

— Кыш... — велит им Север, показывая на кухню.

— Можно, я тебя обниму? — шепчу ему я.

— Нужно.

Его руки скользят по моей талии.

— Ну ты чего, детка? — шепчет мне.

— А откуда они?

— Тачка горела... бензин попал...

Мычу от боли, сжимая его крепче. Слезы неожиданно градом катятся по щекам.

— Всё! Всё... меня быстро потушили. В ожоговом держали в медикаментозном сне. Потом на кайфушных обезболах. Я и не понял ничего. Все! Не переживай. Я сейчас надену брюки.

Неправда это всё. Просто меня успокаивает. Больно было адски!

Ведет своим носом по моему, потом скользит губами по моим мокрым щекам.

— Я, вообще, тоже чуть в обморок не упал. Ты нереально хороша в этом.

— Это я... для тебя, — прикусываю губу, чтобы угомонить мой непосредственный рот, который опять не держит интригу и готов сразу же выдать ему все мои секретики.

— Вау... я оценил.

Целует в шею, слегка сжимая меня зубами. Застывая так на несколько секунд, успевает вызвать пару головокружительных спазмов между бедер.

— Давай их накормим и быстрее займём чем-нибудь, — поднимаются его губы к моему уху. — Хочу... мм... полюбоваться. И будем записывать твои... эти, как их?

— Селф-тейп?

— Точно. Тебя обязаны взять.

— Енота пусть рисуют. Объявления развесим на столбах, на нашей улице. Издалека Иваныч его бы не допер. Он уже большой.

Завтракаем...

Алиса разглядывает меня, я ее. Мне кажется, она копия Севера. Но есть в ней и что-то "не его". Она такая красивая девочка...

Мне немного больно от этой нотки чужой красоты. Мне кажется, что ее мама очень красивая. И я на ее фоне...

— Папа... — забирает у него блин, докладывает ему на тарелку свой желток от яйца.

— Положи обратно! — нацелив на нее вилку, возмущается Вася. — Так нечестно! Север, скажи ей!

— Да ладно, — улыбается Север. — Она же девочка. Нам, мужчинам, проще с этим. А девочкам без вкусного снятся плохие сны.

— Ничего не проще! — сверкает гневным взглядом на Алису Вася. — Всем поровну должно быть.

Она показывает ему язык, уплетая блин.

— Ира! — оборачивается на меня, ища поддержку.

Отрезаю половину своего блина, запеченного с сыром, кладу на тарелку Севера.

— Мне много.

Алиса незаметно трогает Севера за руку. Просто словно убеждается, что он рядом. Скучала, малышка...

— Папа... — шепчет. — Я тоже хочу такое платье.

— Ой... если хочешь, мы можем его на тебя перешить, — хочется мне ее чем-то порадовать.

Вася закашливается, подавившись от возмущения.

— Нет! — поднимает взгляд Север. — Я куплю тебе платье, — кивает ей. — А это оставим Ирине Алексеевне.

После завтрака приношу Андрюшу, коробку с карандашами и альбом. Вожусь с детьми, чтобы они не подрались из-за енота. Держу его на руках, не отдавая ни Васе, ни Алисе.

Сидят, рисуют, спорят между собой

— Непохоже у тебя!

— У тебя не похоже. Собака какая-то!

— А у тебя свинка.

— Сам ты свинка!

— Отдай! Это мой карандаш.

— Вася, не жадничай, — одергиваю его.

Обиженно бросает все, выходя из-за стола.

— Всё ей! Вези меня в интернат! — нахохлившись, складывает руки на груди.

— Тихо! По очереди, один держит, второй рисует.

Даю ему в руки Андрюшу.

— Потом поменяетесь.

Успокаивается, играя с енотом.

— Ирина Алексеевна... — тщательно вырисовывая уши, зовёт меня Алиса.

— Можно просто — Ира. И на "ты".

— А ты папина новая жена? Мама сказала, что у всех потом бывает новый муж или жена. И детей никто не спрашивал. Они должны быть вежливые и слушаться.

— М-м. Нет, — растерянно пожимаю плечами. — Мы просто... соседи.

А что я должна говорить?!

Тихо крадусь на половину Севера, уточнить этот вопрос — что говорить детям. Его долго нет.

— ... Саша, ты там совсем крышей двинулась? — грубовато, но тихо ругается он по телефону, стоя ко мне спиной. — Я тебе чо сказал?? Ах, деньги! И что, ты за эти сраные семьсот штук готова жить с ублюдком? В смысле, ты сама виновата?! Может, ты сама и лицом билась об него??Нет... ты не в себе точно. Нет, Саш, я не буду у него забирать твои деньги. Потому что ты сама их ему отдала. Неси ответственность теперь. Поезжай к маме, в будущем будешь умнее. Москва — не твоё место. Ты за месяц такой херни наворотила... Это твои уроки! А мне эти разборки зачем? Моя ответственность — Алиска. Я ее забрал. Насчет квартиры. Предлагаю через год делить доход от аренды пополам. Половина тебе, половина Алисе. В смысле, я жадный?!

Обернувшись, замечает меня.

— Ладно, Александра, я своё мнение сказал. Я тебе чем мог, помог. На этом всё. Давай.

Растерянно ведет пятерней по волосам, хмуря брови.

— Извини. Я должна была постучать.

Границы между его квартирой и моей квартирой как-то начали стираться.

— Ну, давай... кто там у нас по плану, женщина-кошка или развратная монашка? — съезжает он с темы. — Кого записывать будем?

Всплескиваю руками.

— "Три сестры", Ирину, м?

— М-м... не помню.

— "Мне уже двадцать три года, я работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения...", — ссутилившись, хожу перед ним, сухо жестикулируя.

— Ужас какой!

Замираю.

— Плохо?

— Совсем никакого удовлетворения? — стебет меня.

Фыркнув от смеха, предлагаю другой вариант.

— Или вот! "Чайка", Нину. "Я — чайка... Нет, не то... Я — актриса. Ну, да!... Теперь я знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск... а уменье терпеть!...".

— Стоп! Не нравится мне про терпеть. Давай дальше.

— Дальше... дальше... С Джульеттой я уже там была. Дальше — Верочка! "Я хочу быть откровенной до конца... Я вас люблю, — поднимаю взгляд ему в глаза. — Мне нечего скрывать. Я не хочу лукавить. Вот вы и знайте теперь...".

— Не верю. Плохо.

— Черт!

— Давай еще раз.

— Я хочу быть откровенной до конца. Я вас... — замираю, вдруг включаясь в то, что произношу.

Ой.

Зависнув, понимаю, что вообще не так говорят о любви, совсем не так. Вот я бы ему сказала это абсолютно иначе.

— Это было бездарно, — вздыхаю я. — Сейчас...

— Давай! Я в тебя верю, — улыбается, крутя сигарету в пальцах.

Набираю полную грудь воздуха.

Не дрожать! — велю голосу.

— "...Мам, у меня все изменилось и мне страшно... Теперь я просыпаюсь утром и первая мысль в голове — о нем. Когда молчит, мне кажется, что мир рушится. Но когда он улыбается или просто смотрит на меня, я забываю, как дышать. У него глаза такие... Такой взгляд... И когда он рядом, мне одновременно — и так страшно сделать что-то не то, и так тепло, как никогда не было. У меня внутри всё сжимается от мысли, что это может быть не взаимно, мам...".

Замолкаю, замечая, как сигарета падает из его пальцев.

— Это... откуда монолог? — тихо.

— Я не знаю... — опускаю взгляд.

Наверное, "из меня".

— Его писать?..

— Нет.

— А какой?.. — смущенно отворачиваясь, отхожу к окну, слепо смотрю в него.

Ах, снова этот мой рот! Хоть зашивай!

Чувствую, как обнимает меня сзади, крест-накрест. Стискивает.

Поднимает мою вялую кисть, целует по очереди все мои пальцы.

— Даже как-то обидно, что я не знаю, ни одного монолога… Но… если бы мне пришлось еще раз выхватить свой ожог вместо тебя, я бы сделал это не задумываясь. Считается?

Закрываю с улыбкой глаза.

Вау…

И мне снова "тепло, как никогда не было".