Глава 8. Но так высока и так близка дорога в облака

Они сидели с мамой на кухне и пытались пить чай. Веронику умыли, уложили в кровать, и она уснула. А Марк коротко, стараясь придерживаться лишь фактов, рассказал матери о том, что произошло. Рассказ мать потряс, ее лицо было бледным, но она держалась.

— Эта девушка… Соня… она настоящий герой!

— Это была не Соня, — Марк вдруг понял, что ни разу не называл Кристину по имени. Просто — няня.

— Как — не Соня?!

— Девушку, которая вытащила Веронику, зовут Кристина.

— Кристина?!

— Да, это вторая… сменная няня, — Марку было неловко, даже неприятно врать матери, но всю правду сейчас рассказать категорически невозможно. Слишком долго. Слишком сложно.

— И ты не сказал мне, что у Вероники появилась вторая няня? — с упреком произнесла мама.

— Прости, — коротко отозвался Марк. — Не успел.

Какое-то время они молчали. В чашках остывал чай.

— Надо разузнать, что с Кристиной, — сказал Марк то ли себе, то ли матери.

— Да, обязательно. Мы многим обязаны этой девушке. Если ты можешь чем-то ей помочь, Марк… Ты сам все знаешь, сын.

— Конечно.

Вряд ли я чем-то смогу помочь, мама. Я там уже испортил в жизни этой девушки все, что только смог. Но мне самому необходимо, жизненно необходимо знать, что с ней.

— Тебе сделать бутерброд?

Марк не хотел ни чаю, ни бутербродов. Но согласился, чтобы не спорить.

— Я пока выйду в комнату, — Марк встал, потянул смартфон из кармана брюк. — Мне надо сделать несколько телефонных звонков. И потом… можно, я приму у тебя душ? Я весь пропах дымом.

— Конечно, дорогой. Полотенца на прежнем месте.

* * *

Собрав всю необходимую информацию — главным образом она касалась того, в какую больницу увезли Кристину — Марк, не чувствуя вкуса, съел пару бутербродов и вышел из дома, прикидывая маршрут. Быстрее всего выходило на метро.

Он звонил в клинику, но ему там сказали, что по телефону никаких справок не дают. Единственное, ему подтвердили, что такая пациентка, Кристина Кузьменко, действительно сегодня поступила в клинику по скорой. И что сейчас она в палате реанимации. Ну что же, он в любом случае собирался ехать. И вряд ли по телефону ему бы сказали что-то более обнадеживающее. Совсем плохого не сказали — и на том спасибо.

В метро было свободно. День едва подбирался к обеду. А, казалось, что он уже должен закончиться. Сколько всего в этот день уместилось.

* * *

— Мы даем справки только родственникам и только при предъявлении документов, — так огорошила Марка грузная сердитая медсестра. Ну, или кто она там. В халате белом, в общем, женщина. — Вы Кузьменко кто?

Если бы только Марк мог объяснить внятно — кто! Ни улыбки, ни уговоры на женщину в белом не действовали. Да и Марк был явно не в самой лучшей форме для того, чтобы с места в карьер обаять сердитую женщину в медицинском облачении.

— Мужчина, я вам еще раз говорю — только родственникам и только при предъявлении документов! У вас все?! Следующий! Что у вас?

Марк отошел в сторону и устроился на металлическом сиденье у стены. Неожиданная мысль пришла ему в голову. Ведь Кристина — публичная персона. И такие требования медперсонала могут иметь под собой серьезные основания. Обуреваемый нехорошими предчувствиями, Марк достал телефон.

Так и есть. В Интернет уже просочилась информация о том, что известная топ-модель попала в больницу в результате пожара. Детали уточняются.

Уточняются. Конечно, куда без деталей, мать их! Поэтому в клинике и не дают никакой информации — чтоб не лезли все, кому не лень и кому не положено!

Но ведь родственники… Сотрудница больницы сказала, что родственникам можно… И информацию получить можно, и, может быть, увидеть Кристину можно. Интересно, они в курсе? Наверняка. Возможно, удастся их тут перехватить? Марк покосился на сердитую женщину в белом. Вряд ли она будет восприимчива к его просьбе сообщить, когда появятся родственники Кристины.

А, собственно…

Марк вспомнил ту их первую, совместную поездку в «Бухту доброты». И рассказ Кристины о ее семье.

Она не единственный человек в своей семье, у которого могут взять автограф.

После того разговора Марк не искал информацию о родственниках Кристины в Интернете — ему это было тогда не интересно. Сейчас же он судорожно пытался вспомнить имена. Так, кажется, их зовут Степан, Юрий и Алексей. Или Александр? Ладно, будем искать всех!

Он нашел их всех. Степан Аркадьевич Кузьменко действительно оказался наставником национальной волейбольной дружины, а Александр и Юрий Кузьменко — хоккеисты. Кажется, Кристина еще про кого-то говорила, но Марк забыл.

Впрочем, хватит и этих троих. Марк всматривался в лица отца и братьев Кристины. Если не знать, что они — ее ближайшие родственники, кровное родство заподозрить очень сложно. На большинстве фото братьев, конечно, всего этого не очень видно, потому что в основном на снимках ребята были в хоккейных шлемах. Но имелось в Интернете и несколько снимков, так сказать, в гражданском. Нет, на отца сыновья очень похожи. И совершенно не похожи на Кристину. У парней — черные глаза и такие же черные волосы буйной копной кудрей. Очень схожие между собой. И совсем не похожие на сестру. Но это они. Те самые знаменитые братья Кузьменко. Братья Кристины. И ее не менее знаменитый отец.

Ну что же, уже проще. Теперь Марк знает, как выглядят родственники Кристины — по крайней мере, братья и отец. Он убрал телефон в карман форменных брюк, поднял голову — и увидел тех самых людей, которых буквально только что рассматривал на экране своего смартфона.

В приемное отделение входили братья Кузьменко собственной персоной. Как и положено хоккеистам, крепкие, плечистые, в толстовках с логотипом — наверное, их хоккейного клуба, и в джинсах. Очень похожие.

Они шли так быстро, что преодолели половину пути до ведущих во внутренние помещения больницы дверей, у которых стоял пост охраны, — когда Марк спохватился.

— Постойте! — они даже не обернулись. — Подождите, пожалуйста. Мне нужно у вас кое-что спросить! Про вашу сестру!

— Никаких интервью, — отрезал, не оборачиваясь, один.

— Никаких заявлений для прессы, — так же равнодушно бросил другой.

— Да стойте же вы! — Марк схватил за рукав темно-зеленой толстовки. — Стойте! Я не журналист!

Тот, которого взял за рукав Марк, остановился. И медленно обернулся. Вблизи брат Кристины — кто его знает, которой, Александр или Юрий! — выглядел еще более внушительно. Если не сказать — устрашающе.

— А кто ты такой, мать твою?! — рявкнул мужчина и резким движением выдернул свой рукав из пальцев Марка. — И руки при себе держи!

— Бро, не сейчас, — чуть тише, но тоже весьма хриплым и низким голосом проговорил второй. — И не здесь. — А потом обернулся к Марку. — Ну, кто ты такой и чего тебе надо?!

На Марка смотрели две пары черных и сердитых глаз. Что он мог им сказать, кроме правды?

— Я отец той девочки, которую сегодня ночью в пожаре спасла ваша сестра.

— Вот ты-то нам и нужен.

Марк резко обернулся. К ним присоединились еще двое: Степен Кузьменко и его жена. Отца Кристины Марк узнал по фотографиям в Интернете. А про женщину сомнений быть не могло — это мать Кристины. Здесь сходство было не такое явное, как у отца и сыновей, но заметное.

— У меня к тебе масса вопросов, парень, — теперь уже Марка крепко взяли за рукав куртки, и не кто-нибудь, а наставник национальной волейбольной дружины. — Надо поговорить.

— Не здесь, — негромко, но твердо произнесла светловолосая женщина с ярко-голубыми глазами. — Пойдёмте в цокольный этаж, там есть кафе.

* * *

За небольшим столиком в больничном кафе им было тесно — то и дело задевали друг друга локтями и коленями, тем более что четверо из пяти, сидящих за столиком, были довольно крупными мужчинами. На их фоне стоящие на столе чашки с кофе выглядели сиротливо.

— Ну, — нетерпеливо начал Кузьменко-старший. — Рассказывай. Как наша дочь оказалась в этом интернате? Почему она там оказалась? Что вообще вас связывает: Кристину — и тебя? И какое отношение Кристина имеет к твоей дочери?!

Марк подавил вздох. Голос Кузьменко-старшего был раздраженным, если не сказать — сердитым. Как отец отца — Марк его прекрасно понимал. Когда дело касалось Вероники, он тоже зачастую терял адекватность. Но как объяснить это все… И не дать Кузьменко повода сказать что-то плохое о Веронике… Марк понимал, что одно только нехорошее слово от кого-то из Кузьменко в адрес Вероники — и дело может кончиться дракой, в которой у него нет ни малейшего шанса. А с другой стороны, у Марка нет никакого морального права молчать — после всего, что сделала Кристина. И ее родные имеют право знать, как и почему их дочь оказалась в этом месте. И почему она спасла совершенно им незнакомую девочку, при этом пострадав сама. Только вот как Марку это объяснить?! Если он и сам это не очень хорошо понимает.

— Знаете, это не так-то просто объяснить, — Марк потер лоб. — И я, честно говоря, не знаю, с чего начать…

— Начните с начала, — мягко — на фоне рыка ее мужа довольно мягко ответила Марку мама Кристины. — Для начала — кто вы такой, как вас зовут и как вы познакомились с Кристиной.

Действительно. Это разумно. С этого и надо начинать.

— Меня зовут Марк Леви.

— Тот самый?! — ахнула мама Кристины.

— Нет, просто однофамилиц, — ситуация вообще не располагала к веселью, но Марк едва не улыбнулся.

— Слава богу! — выдохнула женщина. — А то я уж подумала…

— Кто такой этот Марк Леви? — хмуро спросил у жены Степан Кузьменко. — Ты его знаешь?

Похоже, за культуру в этой семье отвечает мадам Кузьменко.

— Это писатель.

— Этот?! — в Марка непочтительно ткнули пальцем.

— Нет же, ты что, не слышал — он однофамилец! — нетерпеливо ответила женщина.

— А он — кто?

— А вот сейчас это Марк нам и расскажет.

На Марка уставились четыре пары глаз — три черных и одни светло-синие. И Марк вдруг понял, что у него нет выбора на виду у этих глаз. И надо рассказывать все, как было.

— Я — пилот гражданской авиации, работаю в крупной авиакомпании, выполняю регулярные и чартерные международные рейсы. С Кристиной познакомился, когда во время полета в салоне бизнес-класса произошла драка.

Раздался неожиданный звук, похожий то ли на всхлип, то ли на хрюканье. Один из братьев Кузьменко зажимал себе рот ладонью и шумно туда дышал.

— Узнаю Крис, — хмыкнул второй. — Наше с Рю воспитание.

— Нашли чем гордиться! — одернула сыновей мама Кристины. — И, кстати, мы не представились. Меня зовут Тура. Я мама Кристины. Моего мужа зовут Степан, а это наши сыновья, братья Кристины — Александр и Юрий.

— Спасибо, — Марк кивнул. — Мне Кристина про вас рассказывала.

— А теперь — рассказывайте вы. Все.

И Марк рассказал. Все. Начиная с самой первой встречи, и дальше, дальше. Все рассказал, как было. Кроме того, что произошло в Вене. Это касалась только его и Кристины. За столом на какое-то время стало тихо. Марк отхлебнул окончательно остывший кофе. Никто из членов семейства Кузьменко не сказал ничего о Веронике, и за это Марк был им очень благодарен. И, наверное, кроме изложения сухих фактов, Марк должен добавить еще кое-что. Свое виденье ситуации, так сказать. Только вот в какие слова это облечь?!

Надо просто сказать, что чувствует, вдруг понял Марк. Подбирать слова, которые будут звучать уместно и представят его в наиболее выгодном свете, сейчас нет ни времени, ни сил.

— Я ужасно сожалею, что такое случилось с Кристиной, — Марк не отрывал взгляд от остатков кофе на дне чашки. — Вы не представляете, как сильно я сожалею.

— Да где уж нам, — хрипло отозвался глаза семейства.

Марк поднял взгляд, до этого устремлённый в дно кофейной чашки, и посмотрел в глаза отцу Кристины. Они у него такие же черные, как кофе, которые Марк только что пил.

— Вы, наверное, меня ненавидите, — негромко произнес Марк. — Ну, или, по крайней мере, вините меня в том, что случилось с Кристиной. Ведь не появись в ее жизни меня и Вероники — с Кристиной не случилось бы этого несчастья. Вы вправе так думать и так чувствовать. Как отец отца — я вас понимаю. Но я знаю одно — не будь сегодня рядом с Вероникой Кристины — я бы лишился дочери. И можете считать меня эгоистом, можете презирать, ненавидеть, все, что угодно — но я благодарен судьбе за то, что Кристина сегодня была в интернате «Бухта доброты». Она спасла Веронику. Правда… вот такой ценой. Если я могу чем-то… я…

У Марка кончились слова. А еще он понял, что просто не может больше находиться под перекрестным прицелом этих четырёх пар глаз. Глупо, трусливо, не по-мужски — но он спрятал лицо в ладони.

— Простите меня…

Через несколько томительно долгих мгновений его локтя коснулись чьи-то пальцы.

— Да перестаньте, — а вот зазвучавший голос определённо принадлежал Степану Кузьменко. — Что мы, звери, что ли. Нет в этой ситуации виноватых. Даже пожарные говорят, что это невероятное стечение случайностей. Раз в сто лет такое бывает.

— Да, — Марк резко отнял руки от лица. — В том-то и дело, понимаете?! Я был стопроцентно уверен в безопасности этого места. Иначе я бы не поместил там дочь. Я и предположить не мог… Если бы я только мог предположить… Я бы никогда…

— Ну что теперь, — неохотно буркнул Степан Кузьменко. — Случилось все уже.

— Что с Кристиной? — быстро спросил Марк. Он вспомнил вдруг, ради чего все это аутодафе. — Мне ничего не говорят, сказали, что информация только для родственников. Вы ее видели? Говорили? Что с ней? — Марк переводил взгляд с одного лица на другое. — Скажите. Пожалуйста. Я вас умоляю.

Степан Кузьменко кашлянул. Встал во весь свой огромный рост.

— Пойду еще кофе возьму.

— Мы с тобой, — следом за отцом встали оба брата Кузьменко. — Пирожных прихватим.

Марк остался за столиком вдвоем с матерью Кристины. Тура. Ее зовут Тура. Да, там же норвежские корни. Так что и имя вполне норвежское.

Марк больше нечего не спрашивал, просто смотрела на эту женщину. Но в памяти почему-то всплывало лицо ее дочери. Какое оно сейчас? О, господи…

— Угрозы для жизни нет, — коротко и отрывисто начала Тура. — Ожоги в большей части средней и легкой степени тяжести. Возможно, потребуется операция по пересадке кожи — сегодня это будут решать врачи. Волосы на треть примерно сгорели, но это мелочи.

Марк жадно впитывал информацию. Все это звучит не страшно. Даже обнадеживающе. Волосы — и в самом деле мелочь. Отрастут, в конце концов. Так отчего же такое строгое и суровое выражение лица у женщины с редким именем Тура?

— О чем вы умалчиваете? — голос у Марка звучал резко. Какое-то время они молчали, глядя в глаза друг другу. А потом мать Кристины ответила — так же сухо и отрывисто.

— Сильнее всего пострадало лицо.

— А глаза? — так же резко и отрывисто спросил Марк. — Глаза целы?

— Да, — как-то растерянно ответила Тура. — Ожоги в основном коснулись боковых частей лица — скулы, щеки.

— Это хорошо.

— Хорошо?! — теперь он услышал эмоции в голосе этой женщины. Гнев, самый настоящий гнев. — Вы говорите — это хорошо?!

— Хорошо, что нет угрозы жизни. Что не пострадали легкие от вдыхания горячего воздуха. Что целы глаза. Что ожоги средней и легкой, а не тяжелой степени. Вот это хорошо.

— Вы представляете, что значит лицо для профессиональной модели? — Тура смотрела на него через прищур светлых ресниц. Убойный у этой женщины взгляд. Впрочем, ее можно понять. Она мать. Вот она — настоящая мать, которая за своего ребенка горло перегрызает, невзирая на то, что ребенок — давно взрослый. — Да даже не в этом дело! Она просто молодая девушка, у которой в пожаре пострадало лицо. Оно теперь будет все в шрамах! И руки! И ноги!

— Простите, я неудачно выразился, — Марк и в самом деле испытывал раскаяние. Он так боялся гораздо более худших новостей, что сказал, не подумав. Не подумав прежде всего об эстетической стороне вопроса. Для него куда важнее, что жизни Кристины ничего не угрожает. — Но если речь идет об ожогах легкой и средней тяжести… Разве эстетическая косметология не решает эти вопросы? Я думал, что… Я готов это взять на себя. В смысле, оплатить.

Мама Кристины откинулась на спинку стула и принялась изучающе разглядывать Марка. Потом покачала головой.

— Чудной вы человек, Марк Леви. И простите мне мою резкость.

— Нет-нет, не извиняйтесь, пожалуйста. И не отвергайте мое предложение.

Тура невесело усмехнулась.

— В нем нет необходимости. У меня своя сеть косметологических клиник. Все, что можно будет сделать, будет сделано.

— И все же…

— А вот и кофе, — к столу подошли мужчины Кузьменко.

— Мама, Крис можно уже пирожные, как думаешь? — Александр — кажется, это Александр — поставил на стол тарелку с пирожными.

— Пока — нет.

— Придется самим справляться, — вздохнул, наверное, Юрий.

Горячий кофе оказался неожиданно вкусным. Теперь, когда Марк был уверен, что жизни Кристины ничего не угрожает, ему теперь все казалось гораздо более вкусным, ярким, светлым. Оказывается, за то время, пока он не знал, что с Кристиной, мир словно накрылся серой пыльной сеткой.

Но от пирожных он отказался. Есть еще один вопрос, который Марку необходимо обсудить с семейством Кузьменко.

— Скажите, пожалуйста… Я пойму, если вы откажете, но не могу не попросить. Моя дочь… она очень привязана к Кристине. И Кристина тоже… как вы уже поняли, наверное… с симпатией относится к Веронике. Вероника очень волнуется и просит увидеться с Кристиной. Это возможно?

Они молчали. Но Марка не оставляла странное ощущение, что они, все четверо, совещаются между собой. Не вслух. Короткими взглядами, какими-то неуловимыми жестами.

— Дайте мне свой номер телефона, Марк, — первой нарушила молчание Тура. — Мы сейчас как раз идем к Кристине, а потом к лечащему врачу. После я вам сообщу.

— Хорошо. Спасибо.

Тура записала телефон, потом все четверо Кузьменко дружно встали. И, кивнув на прощание, ушли. А Марк смотрел вслед, на то, как крупная смуглая мужская рука придерживает тонкую женскую спину в черном джемпере.

* * *

Марк сидел на скамейке в сквере на территории ожогового центра. Сидел и пытался осознать все, что узнал сегодня. Перед этим он позвонил матери, сообщил новости о Кристине и узнал, как Вероника. Дочь еще спала. Значит, у него есть время посидеть и подумать.

Здесь, на скамейке, в одиночестве.

Кристина жива. Это до сих пор затмевало все другие мысли. Слишком силен был тот, первый ужас, когда Марк подумал, что Кристина погибла в пожаре.

Слава богу, нет. Она жива, здесь, недалеко, сейчас, наверное, общается со своей семьей.

Марк вспомнил слова матери Кристины. Про ожоги. А потом другие слова — Анны Борисовны. Про красивое лицо. Марк пока не мог эти слова как-то переложить на Кристину, хотя и пытался.

У нее сильные ожоги — руки, ноги, лицо. Эти ожоги Кристина получила, когда спасала его дочь. И за каждый ее ожог Марк готов заплатить. Чем надо, не только деньгами.

И, кстати, о деньгах. Ведь и в самом деле шрамы от ожогов на лице и теле одной из самих красивых мировых топ-моделей могут поставить жирный крест на карьере Кристины. Как она дальше будет жить?!

Марк так спокойно и уверенно сказал Туре о пластической хирургии. Марк вообще теперь, задним числом, поражался, как он спокойно держался с семьей Кристины. Зато теперь расползался, как кисель. Когда думал обо всем этом — о пожаре, о жаре, не дающем дышать, об огне, касающемся беззащитной кожи.

Ожоги. Ожоги — это боль. Ожоги — это шрамы.

Как дорого ты заплатила, Кристина, за знакомство со мной. За знакомство, которое мне было гораздо нужнее, чем тебе. Я столько боли и горя принес в твою жизнь.

Но если бы не ты, не твой бойцовский характер, не твоя стойкость, не твоя смелость — и я теперь знаю, от кого у тебя все это — сегодня я бы умер. А так — я жив. И ты жива. И мы что-нибудь обязательно придумаем.

Сообщение от Туры пришло, когда Марк уже подходил к дому — к своему. Ему надо переодеться из лётной формы, взять теплые вещи для Вероники — что-то было дома, хотя основная часть вещей дочери сгорела.

Тура: Посещение возможно ежедневно, с одиннадцати до часу дня. Я оставила распоряжение о том, чтобы вас пустили. Сообщите, когда вы пойдёте к Кристине, чтобы мы с вами не пересеклись и не создавали толчею у ее палаты. Но не в ближайшие дни. Дня через три.

Марк прикинул свое расписание.

Марк: Тогда, если вы не возражаете, мы с Вероникой приедем через четыре дня. Я как раз вернусь из рейса.

Тура: Хорошо.

Марк открыл дверь подъезда и поймал себя на том, что улыбается. Есть ли у него право и повод для улыбки в такой день? Он не знал. Но мысль о том, что через несколько дней он увидит Кристину, поселила тёплый шар в груди. А уж как обрадуется Вероника — Марк даже представить не мог. Шуму наверное будет, визгу.

В тот момент Марк даже не представлял, насколько нарисованная им в воображении картина отличается от того, что произойдет на самом деле.

* * *

— Что вы здесь делаете? Сегодня? Вы же должны были прийти вчера?!

Вопрос, заданный громко и резко, заставил Веронику спрятаться за спину отцу.

— Простите. Вчера я никак не мог.

Степан Кузьменко лишь фыркнул. А Марк, пытаясь хоть как-то отвлечься от того, что творилось у него в голове, принялся разглядывать тех, кто собрался в холле около палаты Кристины. За минувшие дни клан Кузьменко разросся. К нему добавилось еще два человека — молодая женщина, чья принадлежность к этому клану не вызывала сомнений — темные выразительные глаза и черные волосы, и ее спутник, который был, похоже, мужем. По крайней мере, в его чертах ничего общего с мужчинами Кузьменко, кроме богатырского телосложения, не прослеживалось.

— Я еще раз прошу прощения. Я… мы….

— Папочка, а где Христина? — раздался из-за его спины робкий и очень неразборчивый голос Вероники.

Все без исключения Кузьменко — хотя, может, они не все носили эту фамилию — уставились на Веронику. Дочка снова вжалась в его спину. Марк выпрямился и расправил плечи.

Вперед выступила Тура.

— Идите, — сказала коротко. — И, имейте в виду, Марк… — она замялась, а потом махнула рукой в сторону двери палаты. — Идите!

И под прицелом взглядом уже шести пар глаз Марк потянул на себе белую дверь, другой рукой крепко держа ладошку Вероники.

* * *

Дочь бросилась к Кристине, едва они вошли внутрь. И теперь, упав на колени около кровати, рыдала, хрипло приговаривая «Христина! Моя любимая Христина!». Марк как-то отрешенно слушал эти сдавленные рыдания, смотрел, как Вероника целует одеяло, которым укрыта Кристина.

Психологические тесты, которые он проходил при поступлении, а потом еще проверка у психолога в лётном училище показывали, что у Марка очень стрессоустойчивая психика.

Хрена там. Марк стоял, смотрел на дочь, на Кристину. Ни хрена не стрессоустойчивая. Потому что он не вывозит.

На слезы дочери Марк всегда реагировал не то, что нервно — практически теряя адекватность, по-звериному, сразу пытаясь найти и уничтожить причину слез своего ребенка. А сейчас он стоял, как парализованный. И смотрел. На то, как Вероника плачет и целует одеяло.

И на Кристину. Хотя, если не знать, что это Кристина — то догадаться об этом невозможно. На кровати лежала мумия. Лицо закрывали бинты. Руки, лежащие поверх одеяла, тоже были забинтованы. Марк снова отрешенно поразился тому, что Вероника как-то поняла, что Кристину нельзя трогать — и целовала одеяло. Хотя он специально не обсуждал состояние Кристины с дочерью, потому что и сам не знал, что увидит. Оказался не готов.

А должен был бы. Ты не имеешь права на сопли, Марк Леви! Перед тобой находится человек, которому ты обязан жизнью своей дочери. Не вывозишь? Не имеешь права. Вывози. Сцепи зубы и вывози. Давай, руль максимально на себя.

— Привет, — он сделал над собой усилие и шагнул вперед. — Я ужасно рад видеть тебя, Кристина.

Рядом что-то тихонько подвывала Вероника. И все равно Марк расслышал тихое:

— Привет.

А может, скорее, даже увидел, как шевельнулись губы. Толпа разных мыслей вдруг завертелась в голове. Ей, наверное, больно говорить. Или нет? Губы на вид целые. Как, кстати и нос, который торчал из-под бинтов. И глаза, глаза ее, Кристины. Голубые и какие-то особенно яркие на фоне белых бинтов. Марк усилием воли задавил внутреннего нытика и паникера, который предобморочно вопил: «Посмотри, посмотри, что ты сделал с этой красивейшей девушкой?!».

— Как ты? Ты можешь говорить?

— Вполне. Это только выгляжу я как мумия. А внутренности все целые, включая язык.

Если закрыть глаза, то можно представить, что они сидят за столиком в кафе и пьют кофе — Марк капучино, а Кристина свой любимый эспрессо. Потому что голос ее звучит невозмутимо, чуточку иронично и немного хрипловато.

— Вероника, встань, пожалуйста, я хочу на тебя посмотреть, — негромко произнесла Кристина.

Когда Вероника впадала в такое состояние — эмоциональное потрясение, слезы — вывести из него ее было не так-то просто. Марк тронул дочь за плечо, не особо рассчитывая на успех. Но Вероника резко выпрямилась. Теперь она стояла у кровати Кристины, тяжело дышала и слегка дрожала.

— Тебе очень больно, Христина?

— Совсем нет, — беспечно ответила Кристина. — Видишь, какие на мне бинты. Они волшебные. Благодаря им мне совсем не больно.

— Их снимут?

— Ну не могу же я все время ходить, как мумия. Конечно, их снимут.

— А когда?

— Не знаю точно. Думаю, скоро. Через неделю, может быть, через две.

— Хорошо, — прерывисто вздохнула Вероника. А потом снова присела на корточки и прижалась щекой к самому краю одеяла. — Я тебя люблю, Христина.

— И я тебя очень люблю, малыш.

Кристина слегка шевельнула пальцами. Вероника скорее увидела, чем угадала это движение. И самыми кончиками аккуратно коснулась своими пальцами.

Марк смотрел какое-то время на эти две соединенные руки — женскую и детскую. Дыши, пилот, дыши.

Вероника только что задала все те вопросы и сказала все те слова, которые комом стояли у него в горле.

* * *

Он так и остался в роли молчаливого наблюдателя. Потому что сначала Вероника минут десять болтала. На какие-то совершенно отвлеченные темы — про красивое платье, которое было у Кристины на каком-то показе год назад, про бусики из рекламы, потом про духи — которые тоже рекламировала Кристина, про то, что Вероника будет рисовать портрет Кристины. Это была бесхитростная, местами бессвязная болтовня ребенка с синдромом Дауна. С одной стороны. А с другой — Марку казалось, что сейчас ничего уместнее быть в принципе не может. Вероника говорила быстро, слегка задыхаясь как будто от волнения, иногда шмыгая носом и время от времени оттирая тыльной стороной ладони слюну. Кристина время от времени кивала и улыбалась. А Марк смотрел на них обеих и боролся с неуместным головокружением.

Вывози. Взлетай. Выходи из пике.

Ты обязан.

Ради них двоих.

И не только.

Вероника вдруг резко встала.

— Папочка, пойдем. Христина устала.

— Да я не… — начала Кристина и замолчала. Вероника повернулась и взяла Марка за руку.

— Мы придем еще, — Вероника не спрашивала, она ставила в известность. Губы Кристины улыбнулись.

— Хорошо, я буду ждать.

Вероника на прощание поцеловала край одеяла. А Марк нашел в себе силы вполне уверенным голосом сказать.

— До встречи, Кристина.

Он не сказал ничего из того, что должен был сказать. Что хочет сказать. А значит — и в самом деле до встречи.

* * *

За дверью палаты его ждала еще более расширенная коллегия. К тем Кузьменко, что уже были, присоединились еще двое — по внешности явно члены этого же клана. А он один. Марк почувствовал, что Вероника крепче сжала его пальцы. А потом вдруг шагнула и встала перед ним.

— Нельзя обижать папу.

Кажется, Вероника сумела удивить всех этих хмурых Кузьменко.

— Да кто обижает-то, малая, ты чего? — неожиданно первым отозвался какой-то из братьев Кристины. — Никто твоего папку не обижает.

— Пока нет, — негромко добавила красивая черноволосая молодая женщина, стоящая рядом с ним. А Вероника вдруг пискнула — и бросилась к этой девушке. Марк ничего сделать не успел, а Вероника уже крепко обнимала эту девушку, приговаривая: «Лолочка, Лолочка».

На какое-то время кроме этих причитаний ничего слышно не было. Через несколько секунд девушка — которую, оказывается, звали Лола — неловко подняла руку и погладила Веронику по голове.

— Привет. А ты Вероника, да? Мне Кристина про тебя рассказывала.

— Правда? — Вероника отлепилась от Лолы и смотрела на нее так же, как смотрела на Кристину. С обожанием. Господи, эта же та сестра, про которую Кристина рассказывала. Дизайнер с какой-то непроизносимой фамилией! И Вероника ее тоже знает.

Все. Он точно это все не вывезет. Словно эта девушка стала вдруг последней каплей, и Марку стало казаться, что он проваливается куда-то вниз, в глубину, а сверху его присыпает, и вокруг темнота…

Он прошел к креслу — там, в холле перед палатой Кристины, стояло несколько кресел и большой диван — и без сил опустился в одно из кресел. Рука сама собой потерла лоб, взлохматила волосы. Марк понимал, что выглядит сейчас до невозможности жалко в глазах всех этих людей, но…

— Марк, что у вас случилось? — раздался негромкий, но твёрдый голос Туры Кузьменко.

Вероника подошла к нему, обняла и прижалась. Марк ответно обнял дочь, прижал к своему плечу, погладил по голове.

— Дело в том, что вчера… вчера моя мать попала в больницу с инфарктом. Именно поэтому я вчера не смог приехать.

Раздалось несколько вздохов — женских, кажется. А Марк продолжил. Он уже не мог остановиться.

— Врачи умеренно оптимистичны. Правда, оперировать не рискуют, говорят — возраст. Но консервативное лечение… — он прерывисто вздохнул. Нет, все-таки надо остановиться. — В общем, ладно, что я. У вас своих проблем… — Все, слова вообще перестали находиться. А все эти Кузьменко молчали. Подошли и стояли вокруг него. Как безмолвные судьи. — Просто я… я не знаю, что делать.

Он плотнее прижал голову дочери к своему плечу и накрыл ладонью ухо Вероники. Хотя это было, наверное, бессмысленно. Как и бессмысленно рассказывать этим людям о своих проблемах. Но в Марке что-то, кажется, сгорело. Сначала страх за Веронику — два часа страха, пока он ехал в «Бухту доброты». Потом ужас за Кристину. А вчера — вчера мать. Видимо, потрясение из-за пожара не прошло даром. Да и вообще — сколько всего пришлось до этого вынести ее сердцу? И вчера, за завтраком, мать прямо у него на глазах стала, стремительно бледнея, заваливаться на стену — он едва успел поймать. Потом звонок в скорую, распахнутое настежь окно, выпавшая из рук упаковка нитроглицерина, собственное паническое умоляющее «Мама, мамочка, я прошу тебя, только не умирай, сейчас приедет врач и все будет хорошо», дрожащая как осиновый лист Вероника, забившаяся в угол.

Скорая приехала, хвала им, быстро. И что-то вкололи. И увезли маму. Марк поехал с ней. И Вероника с ним — куда же ее девать?

В итоге мать сейчас лежала в реанимации, но состояние стабильное — так сказал врач, очень на вид компетентный и уверенный. Говорил, что вообще показана операция, но возраст, риски, будем пробовать консервативное лечение, сейчас есть эффективные методы. Марк кивал.

А сегодня — снова больница. Такое впечатление, что смерть, словно акула вокруг пловца, ходит кругами вокруг него. Подбирается все ближе, задевая то одного, то другого близкого человека. За ним она пришла? К нему? Да пусть бы уже забрала.

Только что тогда будет с Вероникой?!

— Интернат сгорел. Мама в больнице. У меня больше никого нет. Мне завтра в рейс. Я просто не знаю, что делать с Вероникой, — Марк словно со стороны слышал, как равнодушно и отстранённо звучит его голос.

Зачем он все это говорит? И кому? Этим людям он принес уже достаточно проблем, едва не забрав у них самое дорогое. Дочь, сестру.

— Извините, — Марк снял руку с головы Вероники, снова потёр лоб. — Спасибо вам за… за такую возможность. Правда. Огромное спасибо. — Он тяжело встал и нашел взглядом среди всей этой «молчаливой коллегии» Туру. — Подумайте над моим предложением, пожалуйста.

— Куда же вы пойдете? Если вам завтра нужно лететь? — спросила она вдруг совсем о другом.

— Придумаю что-нибудь, Наверное, возьму отпуск и буду искать другой интернат. Справлюсь.

— Я могу взять девочку к себе.

Марк не поверил своим ушам. Да и все остальные члены клана Кузьменко уставились на Лолу. А она подошла к Веронике и слегка наклонилась к девочке.

— Поедешь со мной, конфетка? Будем вместе шить красивые платья.

— Для Христины? — застенчиво уточнила Вероника.

— И для нее тоже.

Вероника сначала отвернулась от Лолы, спрятала лицо в отца — и вдруг часто-часто закивала. А потом отлипла от Марка и взяла Лолу за руку.

Вот теперь Марк просто потерял дар речи. Вероника всегда была очень насторожена к чужим. И вот вам пожалуйста.

— Извините, Лола, но это невозможно.

— Не доверяете мне? Ваше право, вы видите меня впервые. Но я думала, что наше родство с Крис служит мне некоторой рекомендацией.

Марк вдруг вспомнил то, что рассказывала ему Кристина о своей двоюродной сестре. Да, эта может испепелять взглядом. А еще почему-то заодно вспомнил слова Кристины про «бесячую рефлексию» — и чуть не рассмеялась. Вот было бы некстати.

— Не в этом дело, — Марк в который раз потер лоб. — Это просто неудобно… доставлять вам неудобства… хлопоты.

— Никаких неудобств. Я еще неделю пробуду в Москве — пока не буду уверена, что… Да мы все, наверное, тут еще неделю пробудем, да? — она обвела взглядом окружающих. — А, нет, Федор завтра улетает.

— Я через неделю заскочу с проверкой, — низким бархатным голосом отозвался тот, кого назвали Федор. «А вот и оперная звезда», — с каким-то вялым удивлением понял Марк. Он явно исчерпал все ресурсы по эмоциям. Ничего не осталось.

— Шу, Рю? — продолжила тем временем опрос Лола.

— Мы две недели тут поторчим, будем развлекать Крысю.

Крыся — это про Кристину?!

— Мы на месте, — отозвались двое, явно семейная пара. И, кажется, они являлись родителями Лолы — сходство читалось в линии губ женщины и в глазах мужчины. Очень молодо выглядящая, несмотря на взрослую дочь, и красивая пара. — Давайте, и правда, к нам. Места много, у нас свой дом. Девочке будет очень удобно. Правда, у нас слегка сумасшедший пес, точнее, два немного сумасшедших пса — но они очень добрые.

— Послушайте! — Марк понял, что он не успевает за ходом мыслей этой чокнутой семейки. — Ну зачем вам это?! Я же вам никто! Зачем вам решать мои проблемы?!

— Никто? — раздался низкий и хриплый, слегка надтреснутый голос Степана Кузьменко. — Парень, МОЯ дочь чуть не погибла, спасая ТВОЮ дочь. Ты по-прежнему настаиваешь, что ты нам никто?

Все. Марк сдался. И понял, что не в состоянии больше противостоять тому хаосу, что происходит с ним, вокруг него. Единственное, в чем он был уверен точно, безоговорочно, безоглядно — что эти чокнутые Кузьменко не причинят вреда Веронике. Это его чутье признавало без сомнений.

Марк присел перед Вероникой.

— Ты точно хочешь поехать с Лолой?

Вероника кивнула — и крепко обняла его за шею.

Марк обнял дочь. А потом разжал руки и встал.

— Дайте мне, пожалуйста, адрес. Я соберу вещи и привезу Веронику вечером. Так будет удобно?

— Я вам сейчас напишу адрес и инструкцию, как к нам добраться. Там развязка нетривиальная, — вступила в разговор женщина, которую Марк посчитал матерью Лолы. И она подтвердила его предположения: — Меня зовут Дина, я мама Лолы. А это — Лев, мой супруг и отец Лолы.

Марк пожал руку Льву. Он, пожалуй, был самым небольшим в плане телосложения из всех присутствовавших сейчас в больничном холле мужчин. Но глаза выдавали человека не только уверенного в самом себе, но и умеющего подчинять своей воле других. Похоже, в семье Кристины простых людей нет. Дина между тем устроилась в кресле рядом со столиком, вытащила из сумочки блокнот, вырвала листок и принялась на нем рисовать, а потом писать. Остальные молчали.

— Вот, — Дина встала и протянула ему листок. — Смотрите, вот тут развязка неочевидная, вам надо на этот съезд. И там я еще записала мой номер телефона, на всякий случай.

Марк старался слушать внимательно, а потом кивнул и убрал бумажку со схемой, адресом и телефоном в задний карман джинсов.

А на прощание Марк обменялся рукопожатиями со всеми пятью мужчинами клана Кузьменко. Самая крепкая рука оказалась предсказуемо у Степана. Аркадьевича, как вдруг неожиданно вспомнил Марк.

* * *

Марк запретил себе думать. Да у него это и не получалось, если честно. Он сосредоточился на простых действиях. Сейчас им надо приехать домой, пообедать. Пока непонятно, правда, чем. Можно было бы заехать в какое-то кафе, конечно. Но Марк до сих пор нервно реагировал на косые взгляды в адрес Вероники. Нет, сегодня это испытание точно не для его нервов. Закажет что-нибудь с доставкой на дом, на крайний случай.

Потом надо собрать вещи Вероники. Отвезти ее к Лоле. Или к Дине? Ой, он так и не понял. К Кузьменко, в общем. Потом заехать к маме — если успеет. Нет, надо обязательно успеть.

Все, никаких соплей и бесячей рефлексии. Дел куча. И выспаться сегодня надо. Завтра в рейс.

В итоге они пообедали омлетом. Когда Марк собирал Веронике сумку, он увидел, что у девочки вдруг задрожал подбородок.

— Что такое, малыш? — Марк повернул дочь к себе лицом. Она шмыгнула носом и оттёрла рукавом глаза.

— Христина подарила мне сумку. Красивую. От Лолочки. Туда можно было положить вещи. Но сумка… сгоре-е-е-ела…

Марк привлек к себе вздрагивающее тело Вероники, погладил по голове, спине.

— Т-ш-ш-ш… Все хорошо. Все уже хорошо.

— Лолочка подарит мне новую сумку?

— Обязательно, — с непонятной уверенностью ответил Марк.

* * *

Дорожная развязка и в самом деле оказалась неочевидной. Марк был благодарен Дине за инструкцию. Хотя в современных реалиях было немного странно ехать по инструкции, нарисованной на вырванном из блокнота листочке, а не по стрелочке на экране навигатора. Но Марк был уверен, что инструкция Дины точнее любого навигатора.

Спустя двадцать минут после съезда с неочевидной развязки он остановился у высокого забора с табличкой «Смертельно опасный мопс».

Впрочем, там оказался не только мопс. В компанию к нему прилагалась хаски, которая прыгала, как заводная, так, что у Марка мгновенно зарябило в глазах. А Вероника просто визжала от восторга, повалившись на сухую пожухлую траву.

— Мышь, а ну прекрати! — следом за Диной из дома вышел Лев. — Мышь, Бинки, ну-ка ко мне живо!

Разумеется, собака — точнее, обе собаки, и хаски, вылизывающая Веронике щеки, и прыгающий вокруг мопс, никак не отреагировали на окрики Льва. Пока он не подошел, не оттащил хаски за ошейник и не поднял Веронику за руку с земли. Марк в это время так и стоял неподвижно, оглушенный экспрессией этой семейки. И собаки у них под стать.

— Холодно же на земле лежать, — Лев легким движением отряхнул с куртки Вероники несколько сухих коричневых листьев, поправил шапку. — Но разве этим обормотам объяснишь?

— Кто из них Мышь? — заинтересовался Марк. Псы крутились вокруг Вероники и за неимением другого норовили лизнуть ей руки. — Маленький?

— Большой, — усмехнулся Лев. Марк почему-то не удивился, а из дома вышла Лола.

— Ты приехала, конфетка!

Вероника тут же бросилась к Лоле, а следом за ней — собаки. Марка не оставляло ощущение нереальности происходящего.

Марк смотрел на Веронику, которая, стоя на крыльце большого красивого дома, о чем-то оживленно разговаривала с Лолой. Марк не мог со своего места расслышать слов.

— Зайдёте на чай?

Марк перевел взгляд на Льва.

— Спасибо, нет. Мне надо успеть к матери в больницу.

— Да, конечно. Понимаю.

— Вероника! — окликнул Марк дочь. Она повернулась уже от самой двери в дом. Широко улыбнулась, помахала отцу рукой — и скрылась за дверью, держа Лолу за руку.

Марк растерянно смотрел им вслед. Он думал… думал, что будет какое-то долгое прощание. Обещание. Он скажет Веронике, что скоро за ней приедет, что все будет хорошо. Так, как было, когда Вероника только привыкала к «Бухте доброты». А ему помахали рукой — и все.

Марка посетила странная, парадоксальная мысль, что Вероника вдруг каким-то неведомым образом стала членом этой ненормальной семейки.

Он перевел взгляд на Льва. Тот протянул руку.

— Давайте сумку и езжайте к матери. Если вдруг понадобиться какая-то помощь в отношении вашей мамы — не стесняйтесь, обращайтесь.

Практически те же слова сам Марк говорил Соне. Господи, что вообще происходит?!

Марк кивнул, протянул руку, отдал сумку. Рукопожатие.

И Марк пошел к машине.

Когда Марк выезжал с неочевидной развязки, его вдруг накрыло. Он оставил дочь с людьми, которых несколько дней назад не знал. При этом никакой паники или угрызений совести. Что с ним происходит? Околдовали его эти Кузьменко, что ли?!

Пытаясь хоть как-то воскресить в себе отца-параноики и чувство вины заодно, Марк достал телефон и написал Дине.

Марк: У Вероники все в порядке?

Она ответила сразу.

Дина: Да, пьем чай. У девочки же нет пищевых аллергий?

Марк: Нет.

Дина: Ну вот и отлично. У нас все в порядке. Не переживайте.

Следом пришло фото — Вероника на стуле, у ее ног Мышь, а нет, Мышь — это хаски, а мопс — это Бинки — значит, это Бинки сидит и с умильным видом что-то выпрашивает. Вид у дочери совершенно счастливый.

Кто вы, Кузьменко?! Люди ли? Или какие-то чертовы феи, которые в самый трудный момент вдруг взялись из ниоткуда и подставили плечо? И почему вы не ненавидите меня за все, что случилось с Кристиной?!

Кристина. Кристина.

Нет, сначала к матери, а потом он будет думать про Кристину.

* * *

— Ну как, ты не пожалела о своем предложении?

— С чего бы?

— Слушай, ну ведь эта девочка… она не совсем… не совсем такая, как все.

— Я тоже девочка, не совсем такая, как все.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Федор Михайлович, вот уже не подозревала, что ты можешь быть предвзятым к людям, которые чем-то отличаются от других людей, пусть и сильно. Пусть и, по общему мнению, отличаются не в лучшую сторону. Я полагала в тебе больше милосердия. И широты души.

— Я не о том, Ло! Но ведь с ней может быть непросто. Есть же особенности. Ты справляешься?

— Вполне. Прелестная девочка. Ловкая, восприимчивая. Рисует прекрасно!

— Что — и никаких сложностей?

— Марк предупреждал, что девочка боится громких звуков и огня. Камин мы пока не зажигали, но Вероника даже не вздрагивает, когда Мышь гоняет белок — а в это время можно оглохнуть.

— Я очень рад, что у вас все сложилось. Правда. Я прилетаю послезавтра. Что вам с Вероникой привезти?

— Каких-нибудь вкусных конфет! Вероника ужасная сластёна.

— А тебе?

— А мне привези себя.

* * *

— Слушай, она, правда, потрясающе рисует!

— А я тебе говорила!

— Она рисует лучше тебя.

— Ты еще скажи — лучше, чем Гвидо!

— Нет, так не скажу. Ты, правда, прекрасно ладишь с Вероникой.

— Ну, я решила, что мне уже пора начинать тренироваться. Учиться ладить с детьми.

— В самом деле? Пора?

— Ну да. Времени осталось месяцев семь. Или чуть больше.

Он замирает. А потом неосознанно стискивает руки.

— Почему ты мне не сказала раньше?!

Она беспечно пожимает плечами.

— Как-то все время забывала.

— Ло… — прижимая к себе крепче и раскачиваясь. — Ло-ла…

* * *

Марк смог собрать себя. Несмотря на все потрясения последних дней — собрал. Наверное, и правда, психика все же стрессоустойчивая. И годами наработанный профессионализм. Все, как обычно. Ранний подъем, душ, бритье, завтрак, кофе, форменная одежда.

Все как обычно. Да, тряхнуло. Тряхнуло знатно, но самолет стабилизирован.

Мама в больнице, состояние стабильное. Вероника с людьми, которым можно доверять. Кристина жива, со шрамами от ожогов они обязательно разберутся.

Все. Летим дальше.

* * *

Конечно, он нервничал. Просто не давал этой нервозности взять над собой верх.

Марк несколько раз писал Веронике, когда была возможность. Дочь отвечала, но не всегда сразу. А когда пришло фото вороха ткани, ножниц, ниток и иголок — Марк понял, почему. Вероника занята, занята шитьем с Лолой. И все нормально.

Не надо им писать и спрашивать постоянно, как дела.

Все в порядке.

И все же, когда он снова вернулся в Москву, приехал домой, переоделся, сел в машину и поехал к Кузьменко — Марк волновался. Может, его просто не хотели расстраивать. Может, Веронике там стало неудобно? Нехорошо? Страшно?

Здравствуй, папаша-параноик.

* * *

— А, Марк, добрый день! — его встретил Лев. — Сегодня-то на чай зайдете?

— Зайду, — Марк оглядывался. Дочери не было видно, лишь Бинки жизнерадостно трепал его штанину. — А где Вероника?

— На хоккее, — как о чем-то совершенно обыкновенном ответил Лев и подошел к лестнице. — Лола, Марк приехал, спускайся пить чай!

— На каком хоккее?! — опешил Марк.

— Да почем я знаю, я в нем решительно ничего не понимаю, несмотря на двух племянников-хоккеистов. Ло! — он снова крикнул в створ лестничного проема. — Ты не знаешь, на какой матч уехали Ника и Шу с Рю?

— Понятия не имею, — отозвалась показавшаяся наверху лестницы Лола. Она была в трикотажных штанах и футболке, за ухом торчал карандаш. — Это Фёдор за их матчами следит, я — пас. Добрый день, Марк.

— Послушайте! — практически взмолился Марк. — Я ничего не понимаю.

— А чего тут понимать, — Лев махнул рукой в направлении, надо полагать, кухни. — Вчера ездили в гости к Тучке со Степкой, Вероника там увидела, как парни на роликах с клюшками гоняют — у них на участке площадка залита под волейбол, а ребята на ней летом на роликах тренируются. Ну и все, у Вероники куча вопросов — что это такое и зачем. Сегодня мальчишки повезли Нику на матч.

Марк испытывал острое желание сползти по стенке. Его дочь… его особый ребенок, который не выносит громких звуков — на хоккейном матче?! Где грубая публика, где все орту?! Нет, не зря у него сердце не на месте было! Не надо было Веронику тут оставлять!

— А вон они приехали, — воскликнула Лола, выглядывая в окно.

— Все?! — зачем-то выдохнул Марк — И Вероника тоже?!

— Конечно, все.

* * *

— Папочка, смотри, что у меня есть! — румяная, слегка растрепанная и страшно довольная Вероника сунула Марку под нос не что-нибудь, а шайбу! — Это мне Шу зубами поймал!

Александр Кузьменко широко улыбнулся, демонстрируя абсолютно целые белоснежные зубы.

— Конечно, зубами! — серьёзно кивнул он. А в разговор вступил младший из братьев — Марк вдруг понял, что он их совершенно спокойно теперь различает.

— Так, папаша Леви, у нас к тебе есть претензия!

— И какая же? — Марк рассеянно погладил по голове прижимающуюся к нему Веронику. В колено ему упиралась хоккейная шайба.

— Почему ребенок вообще… вот вообще! — Юрий поднял вверх указательный палец. — Ребенок вообще не знал, что такое хоккей?! Стыд и позор!

— Папа хороший! — тут же заступилась за него Вероника. — Папа летает на самолётах!

— Это, конечно, его немножко оправдывает, — хмыкнул Юрий. — Но все равно — пришлось проводить ликбез среди детского населения!

Марк наклонил голову.

— Вероника, тебе понравилось… на матче?

Вероника часто и счастливо закивала.

— Так, давайте, кормите нас, мы жутко голодные — и мы вам все расскажем! Никуся, солнце, как был выигран матч?

— По буллитам!

— Просто, чудо, а не ребенок. Невероятно сообразительный! — Юрий наклонился и звонко чмокнул Веронику в макушку. — Прирожденный хоккейный болельщик!

* * *

Маму перевели из реанимации в общую палату. Вероника прочно поселилась в доме Кузьменко. А Марк… Марк просто не знал, что и думать. И что делать.

С мамой все было более или менее понятно — в каждый свой прилет в Москву Марк первым делом ехал в больницу, и новости оттуда радовали. Уже пошел разговор о выписке. Точнее, настоятельно рекомендовали выписаться не домой, и переводом в кардиологический санаторий. Для эффективной реабилитации. Мама не возражала. Марк тоже. В общем, перспективы и планы ясны.

А вот что делать с Вероникой, Марк просто не представлял. Прошло уже две недели. Две чертовых недели. Он не сделал ничего, чтобы найти Веронике новый интернат. Каждый раз, возвращаясь домой, он говорил себе, что надо позвонить Анне Борисовне. Или Соне. Наверняка они смогут подсказать какие-то варианты. Надо хотя бы с чего-то начать.

Но эти обещания самому себе так и оставались обещаниями. А Вероника так и оставалась на попечении семьи Кузьменко. Лола уехала к себе в офис в Милан. Уже навострили коньки братья Кузьменко. Да и Кузьменко-самый-старший тоже то был на месте, то нет. Но стабильно на месте были Дина, Тура и Лев — либо все вместе, либо по отдельности.

У этих людей своя жизнь, своя работа. Причем работа такая… не шутейная. Лев Аркадьевич, младший из братьев Кузьменко, например, владелец собственного продюсерского центра. Это известие Марк принял уже практически стоически. Как и то, что у Дины Ингер-Кузьменко, профессионального сценариста, есть главный приз Венецианского кинофестиваля — как бы Марк не был далек от мира кино, о том, есть такой крутой кинофестиваль в Венеции, он знал.

Это серьезные люди с серьезной работой. И они выступают в роли нянек для его ребенка. Его особого ребенка. И на все попытки Марка, надо сказать откровенно, довольно вялые — как-то это прекратить, на все его намеки на то, чтобы заплатить каких-то денег за хлопоты, Марк слышал примерно следующее:

— Да перестаньте, это несерьезно!

— Вероника нам совершенно не доставляет никаких хлопот и не мешает.

— Девочке у нас хорошо.

— Ну куда вы ее заберете?

— Так, давайте подождем, пока выздоровеет ваша мама.

— Марк, ну в самом деле, не переживайте, все в порядке!

Последнее произносилось обычно с нажимом. Наверное, они тоже, как Кристина, считали, что у Марка бесячая рефлексия. Наверное, так оно и есть.

Он взрослый почти тридцатипятилетний мужик. Пилот гражданской авиации. Отец ребенка с синдромом Дауна. Он знает, что такое работать — и работать много, чтобы обеспечить нужды своего ребенка. Он отлично знает, как общество относится к таким особым детям, как его Вероника. И волчий оскал на косые взгляды у него выходит уже автоматически. Он через многое прошел. И все же оказался не готов.

Откуда вы взялись, Кузьменко?! Вы и правда чертовы феи. Потому что…

Потому что у всей этой абсурдной и крайне неловкой для Марка ситуации было одно-единственное объяснение и одна-единственная причина. Веронике и в самом деле было там хорошо. Марк не видел дочь такой довольной и счастливой даже когда она жила в «Бухте Доброты». Вероника просто светилась. Единственный же минус был тот, что девочка скучала по Лоле, к которой очень привязалась. И по Кристине.

У Кристины Вероника была уже несколько раз, вместе с Кузьменко. Марк после того, единственного раза, больше не был.

Он не боялся. Он просто подбирал слова.

А они не подбирались никак.

Потому что об этом Марк никогда не говорил. Он оказался в такой ситуации впервые. И как говорить о таком, не представлял.

В почти тридцать пять лет Марк Леви полюбил. В первый раз в жизни.

Как сказать девушке, которая спасла жизнь твоей дочери, о том, что ты ее любишь? Кажется, ничего сложного. По крайней мере, ничего непосильно сложного. Если бы ты за несколько недель до этого не сказал этой же девушке нечто совершенно противоположное по смыслу. Когда она призналась тебе в любви, ты не сказал ей в ответ то же самое. Нет, ты что-то невнятно проблеял о том, как польщен. И все.

Ты провалил самый главный квест в своей жизни, Марк Леви. И теперь думай, думай, черт тебя подери, как убедить Кристину. Потому что теперь от своей любви он задыхался. От силы своего чувства. И от мысли о том, что сам, сам, добровольно отказался от этой любви.

Что происходило в его голове в тот вечер в Вене, Марк так и не мог понять. Теперь ему казалось, что он любил Кристину уже тогда. Но по своему скудоумию принял любовь за обыкновенное вожделение. А если бы он тогда это понял? Если бы сказал Кристине те слова, которые она так хотела услышать? Что было бы потом?

Оказалась ли бы Кристина в этом случае в «Бухте доброты»? Вполне возможно, да. Очень вероятно. И все бы повторилось — и пожар, и спасение Вероники. Но тогда бы у Кристины была его любовь. Она бы не пережила того жестокого разочарования, которое принесли его слова. Марк видел это разочарование, эту боль в ее глазах. Он ее помнил.

Но ведь у нее есть его любовь. Кристина просто об этом не знает. Пока не знает.

Он идиот, он уже совершил все глупости, какие только можно. И что толку гадать, что было бы, если бы. Он как Илона стал, ей-богу. Жизнь сослагательного наклонения не имеет.

И надо что-то делать.

* * *

Тура: Марк, добрый день. Кристине сняли повязки. Через пару дней ее выписывают из клиники.

Марк: Я планирую завтра к ней заехать. Это будут удобно?

Тура: Вполне.