Глава 17. Аделия

Глава 17. Аделия

Вопрос застает врасплох. Смотрю в ту сторону, где, как мне кажется, сейчас находится Джихангир, и нервно сжимаю пальцы.

Какой жизни я хочу? Никто никогда не задавал мне таких вопросов. Никому не было до меня дела. Сначала отец решал все за меня. Потом появился Муслим и его голом стал иметь вес. Все знали, как мне будет лучше. Все строили планы на мою жизнь и никто, ни разу не поинтересовался, чего хочу я сама.

— Я… не знаю, — признаюсь тихо. Это даже не ложь, а скорее растерянность.

В комнате становится совсем тихо. Даже дождь за окном будто замирает, прислушиваясь к моим словам.

— Врешь, — спокойно говорит Джихангир, словно видит меня насквозь. От его низкого, бархатистого голоса по коже рассыпаются мурашки. — Знаешь. Расскажи мне.

Прикусываю губу до боли и соленого привкуса. Рукав рубашки под пальцами становится влажным от пота. Потому что внутри, глубоко-глубоко, в том месте, куда я не пускала никого, даже Лейлу, на самом деле живут желания. Тихо, как мыши за плинтусом. Я старалась их не слышать, потому что желать то, что никогда не сбудется, — это медленная пытка.

Но сейчас… сейчас почему-то слова рвутся наружу.

— Я хочу учиться, — говорю уверенно.

— Учиться? — переспрашивает Джихангир, в интонации не насмешка, а скорее удивление.

— Да, — киваю, и щеки заливает жаром. — Получить образование, понимать мир. Чтобы быть полезной, а не обузой.

В комнате очень тихо. Даже слышно, как ровно и размеренно дышит Джихангир. Он молчит так долго, будто обдумывает мои слова.

— Еще, — произносит хрипло.

Робкая улыбка касается моих губ и щеки теплеют.

— Еще… хочу на море. Никогда его не видела, — почти сразу осознаю нелепость своих слов. Не видела? Я ничего не вижу. — Точнее не слышала, я хочу его услышать. Волны, понимаете? Чтобы они громко шумели, а песок хрустел под ногами. Чтобы вода касалась пальцев ног, холодная или теплая не важно. И чтобы ветер пах солью. Лейла рассказывала, что море пахнет свободой. Я не знаю, как пахнет свобода, но я хочу почувствовать.

Замолкаю. Сама не замечаю, как начинаю раскачиваться вперед-назад, как в детстве, когда отец кричал, а я уходила в свои мечты. Мечты это единственное место, где меня никто не трогал.

Воздух в комнате становится густым, тяжелым.

— Джихангир? — зову тихо, потому что тишина становится невыносимой.

Он не отвечает сразу. Только слышно, как скрипит кресло под его весом.

— Твой отец требует вернуть тебя, — произносит он все тем же равнодушным тоном.

Сердце пропускает удар. Потом еще и еще. А потом проваливается куда-то вниз, в живот, в пустоту. Воздух застревает в легких, я не могу выдохнуть, только открываю рот, как рыба на берегу.

— Что?.. — голос ломается на одной ноте.

Мир начинает рассыпаться. Словно кто-то дернул за ниточку, и все, что я успела собрать за эти два дня: иллюзию безопасности, тепла, надежды. Разбегается, как бусины по полу.

— Нет… — пячусь, упираюсь ногами в край кровати. Колени подгибаются. Я сажусь, точнее падаю на матрас, и хватаюсь за покрывало, чтобы не улететь в пропасть. — Нет, пожалуйста, не отдавайте…

Джихангир медленно идет ко мне.

— Послушай меня, — его голос становится жестче. Стальным, не терпящим возражений. — Слушай внимательно.

Замираю. Даже дышать перестаю.

— Что бы ни произошло завтра, ты должна делать только то, что скажу я.

— Но…

— Никаких «но», — отрезает он.

По коже бегут мурашки от плеч до самых пяток, становится холодно и колко.

— Никакой самодеятельности. Никаких решений без меня. Поняла?

Киваю. Несколько раз, слишком быстро, потому что горло сжато спазмом, и я боюсь, что если открою рот, то не смогу сказать ни слова.

— Да, — выдавливаю едва слышно.

— Ты принадлежишь мне целиком и полностью, во всех смыслах и обстоятельствах, и подтверждаешь это. Назад уже не повернуть, — продолжает он властно и мне невольно становится страшно. — Если ослушаешься — прольется много крови. И она будет на твоих руках.

Эти слова врезаются в сознание. Я не знаю, что Джихангир имеет в виду, но точно не блефует. Такой, как он, не станет пугать пустыми словами.

— Хорошо, — шепчу. — Я буду слушаться.

— Ты должна довериться мне, даже если не согласна или боишься.

Поднимаю лицо туда, где должен быть его голос и ощущаю его взгляд на коже.

— Я доверяю вам, — говорю осторожно и голос предательски проседает.

И это чистая правда, от которой становится страшно.

Джихангир молчит долго, даже слишком. Но в его молчании нет обмана. Нет холодного равнодушия, как у отца, только усталость. И мне его немного жалко, но сказать что-то я не решаюсь.

— Завтра будет тяжелый день, Аделия. Ложись спать, — говорит он.

— А вы? — шепчу.

— А мне нужно подумать.

Я больше не задаю вопросов, потому что боюсь ответов.

Джихангир идет к двери. Та закрывается за ним, и я остаюсь одна.

Но не ложусь, а сижу на кровати, обхватив колени. Моя темнота стала гуще и давит со всех сторон. Еще недавно я была в ужасе от того, что меня украли со свадьбы, лишив единственного шанса на свободу, а сейчас я не хочу обратно. Здесь, в этом плену, я впервые почувствовала себя человеком…

Сердце стучит неровно, то замрет, то побежит, как загнанный зверь. Я ложусь на бок. Поджимаю ноги к животу. Закрываю глаза. Сон не идет. Мысли липнут одна к другой, как паутина.

Отец приедет завтра. Что он скажет? Что сделает? А если он приедет с Муслимом?

Живот скручивает от страха, но потом я вспоминаю слова Джихангира. Он не отдаст меня. Он обещал…

Под утро усталость все-таки побеждает. Я проваливаюсь в тяжелую, вязкую дремоту. Не сон, а скорее забытье, где границы между реальностью и кошмаром стираются.

И сразу оказываюсь рядом с Муслимом. Я не вижу его лица, но слышу голос. Низкий, грубый, липкий, как патока. Он обволакивает меня, проникает в уши, в нос, в горло, душит. Чужие руки касаются моих волос. Щеки. Шеи. Я пытаюсь отойти, оттолкнуть, закричать. Но не могу. Словно ноги увязли в болоте. Словно воздух превратился в кисель, словно я муха в янтаре.

— Хорошая девочка… — шепчет он, и его дыхание касается моей кожи, горячее, зловонное. — Будешь моей.

Меня передергивает от ужаса. Из горла вырывается беззвучный крик. Я пытаюсь проснуться. Дергаюсь. Бьюсь. Но сон держит крепко, словно цепями.

— Не сопротивляйся. Все равно никуда не денешься.

Чужое дыхание опускается ниже, к ключицам. Я чувствую его пальцы на пуговицах рубашки.

Нет.

Нет! Пожалуйста, нет!

Просыпаюсь резко, как от удара. Хватаю ртом воздух, сажусь на кровати. Сердце колотится так часто, что кажется, еще немного и выскочит. По спине течет холодный пот. Рубашка прилипла к телу, в горле горький ком, который не проглотить.

В комнате тихо. Это был сон. Просто сон. Обнимаю себя руками. Трясусь. Мелко, противно, как в лихорадке. Нет. Нет. Нет. Я не хочу за Муслима замуж. Ни за что. Лучше умереть.

В коридоре слышатся шаги. Невольно напрягаюсь, но потом понимаю, что они женские. Дверь открывается без стука.

— Аделия? Ты не спишь?

Узнаю голос сразу. Эльвира Сабировна.

Я не ждала ее. Не знала, что она приедет. Но когда слышу этот голос, все внутри ломается.

— Эльвира Сабировна… — произношу я, и имя срывается с губ жалким, мокрым всхлипом.

Она подходит ближе, садится рядом на кровать. Я чувствую ее тепло и меня прорывает. Слезы вырываются наружу потоком.

— Ну что ты, детка, — шепчет Эльвира, и ее руки обнимают меня за плечи. — Все будет хорошо. Я здесь.

Я плачу в ее плечо. Громко. Взахлеб. Без остановки. Словно держалась всю жизнь. Словно копила слезц в себе, и теперь они не помещаются, рвут наружу, выжигая все на своем пути.

— Тише, тише, девочка моя, — гладит она меня по голове, по волосам, по спине. — Поплачь, легче будет.

Я не знаю, легче ли, но не могу остановиться. Плечи трясутся. Губы дрожат. Я что-то бормочу сквозь рыдания неразборчивое, глупое, детское.

— Он заберет меня… он приедет… я не хочу… не отдавайте…

Эльвира Сабировна молчит. Просто обнимает меня крепче, гладит, укачивает, как маленькую.

— Никто тебя не заберет, — говорит она с улыбкой. — Джихангир не отдаст.

— Но отец… — всхлипываю я.

— Отец твой — трус и мразь, — голос Эльвиры Сабировны становится жестким, почти злым. — Прости, детка…

Я затихаю. Она еще несколько минут держит меня в объятиях, потом аккуратно отстраняется, вытирает мое лицо платком.

— Иди умойся, — говорит спокойно. — Я помогу тебе одеться.